Страница 117 из 349
Бовуар указывает на практический исторический факт. Почему женщины играли в истории Франции более важную роль, чем в других европейских странах? Во Франции, говорит Бовуар, женщины из революционных салонов играли значительную роль в силу правовых норм. В истории французского права женщины могут наследовать имущество. Я не говорю, что это было просто, но посмотрите, что она пишет во «Втором поле». Возможность наследовать собственность имеет решающее значение для власти. Если вы находитесь в системе, где власть наследует только мужчина, а женщины занимают второстепенное положение, то ситуация совершенно иная. У людей может возникнуть соблазн назвать этот процесс формированием идентичности. Если это идентичность, то в нее нужно включить множество других вещей. Вас интерпеллирует закон, который говорит: «Вы — женщина, но по праву вы наследница, и это включено в идентичность, которая позволяет интерпеллировать вас как женщину». Вы спрашивали о роли расы и гендера в некоторых вещах, которые мы обсуждали ранее в этом семестре. Альтюссеровская интерпелляция может включать эти идентичности, так? Когда полицейский останавливает вас и просит предъявить документы, он знает, что вы араб. Знает о вашем алжирском происхождении.
Человек-невидимка
: он, конечно, знает, что вы черный. Знает, что вы женщина. Всё это — часть интерпелляции: того, что делает с вами внешнее, и того, как оно вас классифицирует. Так что эти проблемы, безусловно, присутствовали и в других текстах, которые мы читали.
Есть еще одна вещь, которую я хочу сказать об идентичности. Причина, по которой политика идентичности была так сильна здесь и не так сильна в Европе, заключается не только в напряженности внутри рабочего класса. В Соединенных Штатах в 1955 году произошло объединение АФТ и КПП
{66}
. Оно представляло собой соглашение с бизнесом и правительством. И в некотором смысле этот шаг ознаменовал собой начало государства всеобщего благосостояния. Это соглашение гарантировало пенсии, защиту всевозможных прав трудящихся при одном условии: больше никаких забастовок, всеобщих или каких бы то ни было других. Итак, с 1955 года можно отсчитывать то, что французы называют «les trente glorieuses»
{67}
, то есть золотой век капитализма, который, что неудивительно, является еще и золотым веком социал-демократии. Это эпоха наибольшего процветания, потому что никаких забастовок не было. Пролетариат интегрирован в систему в беспрецедентной степени. Прежде объединение в профсоюзы было героическим поступком, как и сейчас на Юге и в некоторых отраслях промышленности, но в 1930-е годы такое объединение было очень важным делом. А теперь профсоюзы существуют, у них есть власть, и они интегрированы в систему. Я также хочу отметить, что во Франции большой профсоюз является коммунистическим. Партия обладает — или обладала — властью благодаря профсоюзам. Но еще одно существенное отличие от Соединенных Штатов связано с расой. Быть выходцем из Алжира или Турции — совсем не то же самое, что быть потомком рабов: человеком, чья история — история рабства. Факт наличия афроамериканцев в Соединенных Штатах означал, что за вопросами идентичности, за политикой, которую мы бы сегодня назвали политикой идентичности, стоит значительная масса людей, а в Европе всё не так, хотя и там эта политика стала гораздо сильнее, чем прежде, особенно в связи с иммиграционными кризисами.
Я уже упоминал, что студенческие группы во Франции 1930-х годов были фашистскими. Следует сказать иначе: студенческие группы во Франции были политическими. Да, в 1930-е годы это была фашистская политика, в послевоенный период — левая, но группы были политическими. В этом плане наша молодежная культура сильно отличается от французской. Режи Дебре — сошлюсь на него в последний раз — написал замечательную фразу, которую, к сожалению, мне приходится цитировать по памяти, поэтому она не настолько красноречива, как у него. Но, говоря о мае 68-го и великом студенческом бунте во Франции, Дебре пишет примерно следующее: студенты, эти Колумбы революции, отправились в Китай — а Китай в те дни означал культурную революцию, — но обнаружили, что приземлились в Калифорнии — а там секс, наркотики и рок-н-ролл. Вместо того чтобы вступить в ряды революционеров-маоистов, они вступили в молодежное движение США. Таким образом, фраза Дебре просто иллюстрирует некоторые различия, посредством которых происходят все эти вещи.
Я хочу вернуться к нашим вопросам. Сегодняшним абстрактным вопросом снова будет вопрос об оппозициях. Мы уже говорили о диалектике. И я отмечал, что, хотя постструктуралисты утверждают, что они антигегельянцы и антидиалектики, на самом деле структурализм положил начало переизобретению диалектики в современной мысли посредством бинарной оппозиции, и негативность также сыграла в этом важную роль. Иногда эта мысль оказывается диалектической, а иногда нет. Но оппозиция и отрицание — основы диалектики, и они заново вводятся странным, окольным путем лингвистики. У Фуко есть замечательное выражение для такого рода оппозиции. Я неоднократно его упоминал: это старый раскол между разумом и телом. Являются ли они двумя измерениями, как думал Спиноза? Есть ли между ними опосредование? Фуко называет эту оппозицию, проходящую через всю историю, но особенно отчетливо заявляющую о себе со времен Канта и в XIX веке, эмпирико-трансцендентальным удвоением
[102]
[Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук / пер. В. Визгина, Н. Автономовой. СПб.: A-cad, 1994. C. 339 и далее.]