Страница 116 из 349
Позвольте мне высказать предположение. Особого успеха в популяризации гендера как теоретического концепта добилась Джудит Батлер. Я думаю, что гендер — это нечто такое, что может включать в себя как сексуальные нормы — то есть гетеросексуальность, — так и другие вещи, которые нормативными не являются. Он может объединять все эти вещи так, чтобы различия между всеми этими явлениями затушевывались или, наоборот, не затушевывались. Таким образом, в США гендерные исследования, из которых вытекает — теория, часто порождают политику альянса, покрывающего, подобно некоему большому шатру, целый ряд различных сексуальных политик. Во Франции дело обстоит иначе, и это, очевидно, связано с тем видом сексизма, что характерен только для этой страны. Политика интеллектуалов также наложит свой отпечаток на эти движения, как, впрочем, и на всё остальное.
Здесь я хочу прерваться и сослаться на Режи Дебре, чья самая известная книга — помимо той, которая посвящена Кубе, Фиделю и Че Геваре, — называется «Учителя, писатели, знаменитости»
{65}
. Эта книга вышла в 1979 году. Она представляет собой историю интеллектуалов и выявляет истоки их авторитета начиная с середины XIX века. Дебре указывает на роль университетов и авторитета, которым обладали знаменитые профессора, основатели всех этих дисциплин. Затем он переходит к писателям. Внезапно во Франции в период модернизма такие писатели, как Пруст и даже сюрреалисты, обретают небывалый престиж. А после этого, с появлением телевидения, мы получаем другой вид престижа. У французов была телепередача «Апострофы», появившаяся примерно в 1975 году; в ходе этой передачи интервьюер обсуждал со всевозможными приглашенными философами, преподавателями и писателями высокоинтеллектуальные темы. Она выходила в прайм-тайм и, полагаю, была самой популярной телепередачей во Франции в течение примерно пятнадцати лет. Вы можете сравнить это с чем-то вроде шоу Опры, и различия будут столь же показательны. Но в этот период мы видим, как прежние авторитеты, учителя и писатели превращаются в телевизионных знаменитостей. Мне рассказывали, что покойный Мишель Серр, о котором я еще скажу пару слов, еженедельно участвовал в этих шоу, причем не только в «Апострофах», но и во всех остальных ток-шоу. Поэтому ведущим приходилось говорить: «Что ж, это необычная неделя, ведь с нами не будет Мишеля Серра». А он действительно очень эрудированный теоретик, с широким спектром идей обо всём на свете. Таким образом, меняется сама природа интеллектуалов.
Я уже несколько раз отмечал, что в Америке нам, интеллектуалам, приходится бороться с антиинтеллектуальным климатом, с традицией. Никто не хочет, чтобы его называли интеллектуалом, и все интеллектуалы обвиняют друг друга в том, что они не более чем интеллектуалы. Думаю, это восходит к связанному с нашей сегодняшней темой пуританству и его различным следам. Во всяком случае, в Соединенных Штатах никто не считает, что быть преподавателем или интеллектуалом — это большое достижение. Однажды, во время войны во Вьетнаме, я был во Франции. В те дни было много манифестов в связи с этой глупой, бесконечной войной. Один из них принадлежал Норману Мейлеру и нескольким другим писателям, которые обратились к президенту Джонсону с требованием покинуть Вьетнам. И я указал своему другу на то, что их манифест — абсолютно бессмысленное сочинение. Никто в Соединенных Штатах не обратил бы внимания на письмо Нормана Мейлера Линдону Джонсону с требованием прекратить войну и вывести наши войска, хотя о нем и написали в
Le Monde
, посвятив этому абсолютно незначительному документу и его подписантам всю вторую полосу. А мой друг ответил мне: «Нет, дело не в этом. Мы знаем, что у ваших интеллектуалов нет никакой власти. Но нам во Франции интересно, чтó они говорят». Внезапно я понял, что он прав. Нам, американцам, неинтересно, чтó говорят наши интеллектуалы, ведь их слова бесполезны и бессильны. Так что нужно принять это во внимание, чтобы понять, что означает французская теория. У интеллектуалов есть своя роль. Я бы сравнил ее с ролью экзегета в еврейской традиции. Другое место в мире, где интеллектуалы обладают властью, — это Китай. Во всяком случае, я бы сказал, что помнить об этом очень важно, особенно потому, что в Соединенных Штатах мы об этом не задумываемся.
Итак, мы с вами пребываем в философии концепта и говорим о действии, праксисе, как его понимают интеллектуалы. По этому поводу следует сказать несколько слов. Я думаю, что Бовуар абсолютно права — и всякий, кто занимается политикой, это поймет, — когда говорит, что политика пространственна и что у вас должно быть некое общее пространство. Причина отсутствия политической власти у женщин заключается в том, что у них «нет конкретных способов образовать единство, которое полагало бы себя в противопоставлении» другому единству, то есть мужчинам.
У них нет собственного прошлого, собственной истории, религии и нет трудовой солидарности и общности интересов, как у пролетариев; нет между ними даже той пространственной скученности, что объединяет американских негров, евреев гетто, рабочих Сен-Дени или заводов «Рено» в единое целое. Они живут, рассеянные среди мужчин, и жильем, работой, экономическими интересами, социальным происхождением оказываются теснее связанными с некоторыми мужчинами — будь то отец или муж, — чем с остальными женщинами. Жены буржуа солидарны с буржуа, а не с женами пролетариев; белые женщины — с белыми мужчинами, а не с черными женщинами. Пролетариат может вознамериться истребить правящий класс; какой-нибудь фанатичный еврей или негр может мечтать завладеть секретом атомной бомбы с тем, чтобы сделать человечество состоящим целиком из евреев или негров, но даже в мечтах не может женщина уничтожить мужской пол
[101]
[Бовуар С. де. Второй пол. Указ. соч. С. 31.]
.
Конечно, есть и фантазии. Надеюсь, вы знаете, например, о главном прорыве в американской научной фантастике — «Женоподобном мужчине» Джоанны Расс. Это новаторская, всецело женская утопия. Но мы поймем, о чем говорит Бовуар, задавшись вопросом: почему революция произошла в царской России? Ну, помимо войны и крестьянства, о которых у нас заходила речь, она произошла потому, что в городах были сосредоточены огромные фабрики. То есть не существовало отдельных маленьких фабрик, разбросанных повсюду; пролетариат был пространственно сосредоточен в определенных местах и тем самым обретал силу, которой в противном случае не имел бы. Так что в этих вопросах необходимо принимать в расчет и пространство.