Страница 115 из 349
16. Феминизм как трансгрессия
(Бовуар, Виттиг, Иригарей)
Поскольку мы работаем с ключевыми словами, я хочу вернуться к Жоржу Батаю, чтобы обсудить его понятия «избыток» и «трансгрессия». Большинство людей, которых мы сейчас рассмотрим, интересуются понятием трансгрессии. Если у вас есть закон, норма, регулярность, которая часто считается или предполагается естественной, то этих людей интересует, как ее можно подорвать, ослабить ее авторитет, разрушить, заменить чем-то или трансгрессировать. Может быть, норма тут же восстановится. Может, у вас не хватит сил изменить всё сразу. Но все эти вещи поставлены на карту в понятии трансгрессии.
У Батая репутация еретика. Он аутсайдер. Он еретик в группе сюрреалистов. Его выгоняют, и он создает свою собственную группу. Его окружают другие люди, которые в некотором смысле являются классическими аутсайдерами. Я не рассказывал вам анекдоты про Батая? Наверное, нет. Мне просто хотелось рассказать вот этот. В реальной жизни — то есть по профессии — он вообще-то был библиотекарем. Очень странно, когда библиотекарь — а это респектабельные люди — питает тайный интерес к трансгрессии, оргиям, первобытным и современным. Он написал книгу о пещере Ласко, когда ее только открыли
[100]
[Bataille G. Lascaux, or, the Birth of Art: Prehistoric Painting / trans. A. Wainhouse. Milan: Skira, 1955.]
. Его интересовало все еретическое и подпольное. В общем, он был библиотекарем и основал очень важный критический журнал
Critique
, который до сих пор существует, и это один из основных теоретических журналов во Франции. Многие из самых важных философских статей появились именно там. Кроме того, Батай занял должность библиотекаря в Национальной библиотеке Франции, которая напоминает Библиотеку Конгресса. Он поддерживал отношения с Вальтером Беньямином. Беньямин погиб на испанской границе, пытаясь бежать из Франции. И сейчас ему там поставили небольшой памятник. Беньямин нес портфель, набитый заметками, которые были утеряны. Наличие таких вещей всегда интересовало и волновало людей. Как бы то ни было, после войны Париж не был разрушен — в отличие от остальной Европы. Адорно — ученик, а затем и близкий друг Беньямина — совершает первую поездку в Европу. Пожалуй, этот анекдот о Батае можно встроить в анекдот побольше. Вы знаете, что в Америке Томас Манн, конечно же, был великим немецким романистом (поскольку его переводили), одной из великих фигур литературы модерна. Он только что опубликовал «Доктора Фаустуса», свою великую книгу о современной музыке, и Адорно был его близким соратником, так что они оставались на связи. Позже Адорно напишет Томасу Манну письмо, которое приведет последнего в восторг, и он покажет его своей семье. Адорно напишет из Германии: «Lieber Herr Doktor, — или как он там его называл, — у меня для вас замечательная новость. Я только что вернулся в Германию». (Он покинул Германию в середине 1930-х.) «Удивительно, что здесь, в Германии, сегодня нет нацистов! Я спрашиваю всех, и мне говорят: „Ну конечно,
я
не был нацистом, но я знаю всех этих
других
людей, которые ими были“». Такова краткая история Адорно. Между тем Адорно переписывался с Беньямином, когда тот был в Париже. Беньямин работал над масштабным проектом о Франции XIX века под названием «Книга Пассажей»
{64}
, для которого он собрал все эти материалы. После его самоубийства никто не знал, где они. Поэтому Адорно отправляется в Париж в качестве душеприказчика Беньямина, чтобы отыскать заметки, которые могли там остаться. Он приходит к Батаю в Национальную библиотеку и говорит: «Вы были близки с Вальтером в тридцатые годы. У вас есть идеи, где он мог оставить некоторые из этих вещей?» А Батай отвечает: «Да, конечно! Они прямо здесь» — и поднимается на несколько ярусов. Если вы хотите спрятать книгу в библиотеке, просто снимите ее с полки и засуньте куда-нибудь повыше, чтобы никто и никогда не смог ее найти. Батай снимает со стеллажей огромную пачку бумаг. Это «Книга Пассажей». Беньямин оставил ее полную копию. И вот внезапно, благодаря Батаю, эта вещь спасена и опубликована. Эта история просто показывает, что Батай играл центральную, пусть и неявную, роль во многих событиях того времени.
Ладно, хватит об этом. Сегодня и в следующий раз мы будем обсуждать особую проблему, которая заключается в том, что обе наши темы — французский феминизм и киноведение — стали дисциплинами. Это означает не только то, что за ними стоят огромные библиографии, но и то, что они выработали определенные нормы. Действительно, я думаю, что многие из вас проходили или проходят обучение по какой-то из этих дисциплин. Поэтому мы попытаемся применить несколько иной подход, ведь у нас никак не получится рассмотреть историю французских женских исследований или историю французских киноисследований. Наш курс — исторический, и он укладывается в рамки того, что, полагаю, следует называть «историей идей». Фуко ненавидел это выражение, поскольку оно, разумеется, всегда применялось к нему — и вполне справедливо, ведь он изобрел собственную версию истории идей. Поэтому нам нужно взглянуть на всё это с исторической точки зрения, и прежде всего с точки зрения французской истории, в ее отличие от нашей, американской. Я уже упоминал о том, что существует напряженность (по крайней мере, в рассматриваемый нами период) между французской традицией женских исследований и американской.
Я бы сказал, что американские феминистки сочли французский феминизм в худшем случае вредным, увидев в нем гипертеоретический тупик, сáмой революционной идеей которого является идея женского письма, и сегодня мы к ней еще вернемся. Я не давал вам ни одной работы Элен Сиксу, но она — одна из ведущих поборниц идеи о том, что существует особый тип женского письма и что женщины-писательницы должны его культивировать. Американским феминисткам эта идея никогда не казалась особенно привлекательной. Но позвольте заострить это различие: французский феминизм так или иначе занимался теорией, в то время как американский, я бы сказал, в большей степени интересовала практика. Давайте я сформулирую это иначе, чтобы еще больше вас удивить. По мере своего развития американский феминизм превратился в исследование того, что мы называем «гендером». Во французском феминизме не было идеи гендера. Почему? Кажется, это очень интересный вопрос. Во-первых, французское genre включает в себя гендер, род, литературные жанры — всё что угодно, так что это не особо маркированный термин, в то время как английское gender имеет сексуальную составляющую.