Страница 119 из 349
Конечно, такой вариант не исключен — тот материал, с которым мы сегодня работаем, его поддерживает или предполагает. И предполагает, по всей видимости, в форме сепаратизма. сепаратизм — позиция, соответствующая этому логическому разрешению конфликта. Есть два разных способа преодолеть это противостояние. Подобно тому как разрешением классовой борьбы является не рабочизм, а отмена классов, здесь мы встречаем стремление к полному отказу от пола. Как насчет позиции Моник Виттиг — упразднения того, что мы называем сексуальностью? Речь не о сексуальных практиках, а о месте, где половое различие не существует как категория. В этом и заключается суть взгляда Виттиг на борьбу полов как на форму классовой борьбы, потому что нельзя сказать, что это марксистский феминизм или феминистский марксизм. Это, скажем так, марксизм в сфере «женского вопроса». Она рассматривает пол как форму класса, а, как я говорю, в отношении класса задача не в том, чтобы подтянуть один класс к другому, уравняв их, а в том, чтобы упразднить сам концепт. Что же означает упразднение понятия пола? Виттиг, как вы, вероятно, знаете, была еще и писательницей. У нее есть утопический роман «Les Guérillères», в котором описана битва между мужчинами и женщинами; женщины побеждают вместе со своими союзниками, молодыми парнями, юношами, которые не стали частью этой патриархальной системы. Это интересная попытка вообразить невообразимое — нечто такое, что резко отличается от всего, с чем мы сталкиваемся во Франции или Америке. Как я пытался объяснить, предложение Виттиг преодолеть или устранить половое различие как классификацию совершенно отличается от того, что обычно предлагается в гендерных исследованиях, где все эти различия сохраняются. У Виттиг они не сохраняются.
Может, это чисто интеллектуальное упражнение? Как бы то ни было, боюсь, что в итоге Виттиг стала изгоем. Она приехала в Соединенные Штаты. И здесь она не нашла сторонников. В то время как американские теории сексуальности распространены повсеместно, ее теория не получила поддержки, и зачастую Виттиг не причисляют к пантеону этой дисциплины. Вероятно, то же самое можно сказать и о Ги Хокенгеме в плане мужской. Он умер от СПИДа очень молодым, но занимал крайнюю позицию в отношении политики. Как и Виттиг, он не соглашался ни с кем и нападал на всё: на различие, безусловно, на гендер, на миф о женщине, на саму идею о том, что существует такое явление, как женщина.
Все эти люди, с ее точки зрения, сотрудничают с врагом, продвигая, например, идею женского письма, идею о том, что можно найти саму сущность женского, и этой сущности будет соответствовать определенный вид языка. И это довольно интересно, особенно в связи с Иригарей и другими аберрантными формами письма типа шизофренического. Я полагаю, что Иригарей начала свою клиническую работу с языка шизофреников, и Кристева, которая стала аналитиком, тоже этим интересовалась. Так что аберрантные формы языка будут представлять для них теоретический интерес, но для кого-то вроде Виттиг это не так. И, наконец, Виттиг выступает против того, что она называет универсализацией, а я бы назвал реификацией языка. Я просто зачитаю вам короткий отрывок: «Я могу лишь подчеркнуть угнетающую форму, в которую облекается прямое мышление, склонное немедленно универсализировать производство концептов, превратив их в общие законы, претендующие на правоту для всех обществ, всех эпох и всех индивидов». Я бы говорил здесь о реификации языка: у вас есть идея, и она превращается в слово и лозунг, а затем увековечивается. Дальше Виттиг пишет: «Так, говорят о
единственном в своем роде
обмене женщинами [это Леви-Стросс. —
Ф. Дж.
],
единственном в своем роде
различии между полами [это кто угодно. —
Ф. Дж.
],
единственном в своем роде
символическом порядке [это Лакан. —
Ф. Дж.
],
единственном в своем роде
Бессознательном [это психоанализ. —
Ф. Дж.
], Желании, Jouissance, Культуре, Истории, придавая абсолютное значение этим концептам, тогда как они — всего лишь категории, основанные на гетеросексуальности, или мысли, которая производит различие между полами как политическую и философскую догму»
[103]
[Виттиг М. Прямое мышление и другие эссе / пер. О. Липовской. М.: Идея-Пресс, 2002. C. 42. [Перевод изменен. — Примеч. пер.]]
. И она развивает эту мысль на следующей странице. А еще она подвергает критике всеобщее распространение темы инаковости. Когда Сартр разрабатывает свою теорию инаковости, очень больно думать о том, что все отношения с другим онтологически антагонистичны по самой своей сути. Другой важный философ, которого сейчас считают религиозным, Эмманюэль Левинас, берет это и превращает в теорию инаковости в целом. Очевидно, что большим Другим, по выражению Кристевой, которая тоже вовлечена в эту религиозную проблематику, является Бог. Но тогда, поскольку любую разновидность другого нужно уважать, исходя из позиции теоретического ненасилия, то как таковое понятие инаковости теряет свою специфику. Но это уже осуждается Виттиг.
Теперь мне хотелось бы потратить немного времени, которое у нас с вами осталось, на Иригарей, поскольку я думаю, что она, безусловно, подпадает под многие из критических высказываний Виттиг. На самом деле она аналитик, и ее позиция заключается в том, что вся теория Фрейда, основанная на кастрации, явно однобока. У Фрейда, очевидно, нет ничего, что соответствовало бы этому, за исключением зависти к пенису. Таким образом, она утверждает, что женщинам не хватает места в символическом порядке. Здесь она следует за Лаканом. Переход от воображаемого к символическому — это момент кастрации. Хорошо, отсюда вытекают понятия и позиции мужественности, но у женщины нет ничего подобного. Поэтому отец продолжает существовать даже после того, как его убивает первобытная орда, или Эдип, или кто бы то ни было, и отец формирует идеальный образ того, кем должен стать человек. Но женщина — что у нее есть? У нее есть миф, легенда, история «Орестеи». Клитемнестра убивает Агамемнона, а затем ее убивает сын. Таким образом, это убийство матери, которая не возвращается — как у Фрейда возвращается в виде Эго-образа мертвый отец, — а, наоборот, вытесняется. Иригарей, как и Кристева, настаивает на отсутствии материнской фигуры в нашей патриархальной культуре. Она предлагает способ как-то отыскать место для этого архетипа матери в символическом порядке. У матери нет места в этом порядке. Это своего рода психоаналитическое решение и ревизия.
Материнско-женское остается