Страница 113 из 349
Мой взгляд — не только на Деррида, но и на всё, что мы изучаем, — специфически формальный. Можно ли назвать эту точку зрения «диалектическим формализмом»? Не знаю. Суть в том, что меня интересует не столько содержание того, что говорят эти философы, сколько операции, характерные для их философии. Здесь, в этой последовательности вещей, вы открываете слово «supplément», «восполнение», которое является ключом или симптомом. Оно взято из фрагментарных цитат — платоновского мифа, весьма неоднозначного отрывка из Руссо, и оказывается, что оно означает ряд вещей. Оно означает, что письмо должно быть противопоставлено голосу. Голос проходит под рубрикой истины, естественности, нормы, полноты, смысла, тогда как письмо требует разворачивания; возникает герменевтический круг, в котором вы не всегда уверены в том, что читаете, а между тем, конечно, оно производит все эти иллюзорные вещи. Итак, письмо — восполнение, и если вспомнить о pharmakon’е, оно становится чем-то вроде лекарства, которое оказывается ядом. Предполагается, что оно улучшает память, но на самом деле, как мы с вами хорошо знаем сегодня, оно заставляет всё забывать. У меня был знакомый, который много путешествовал и охотно рассказывал о своих потрясающих впечатлениях. Однажды он поехал в Турцию, которая ему очень понравилась, но он только-только купил фотоаппарат и научился им пользоваться, поэтому он фотографировал всё подряд, а когда вернулся, ему уже нечего было сказать, он даже не мог ничего вспомнить, потому что всё это было в supplément. Всё записано и скопировано, а значит, помнить об этом больше не нужно. Жижек рассказывал такую историю, произошедшую во времена видеомагнитофонов и копировальных аппаратов. В те дни великие голливудские эпопеи вроде «Клеопатры» экспортировали в Югославию — их доставляли по воздуху в Белград, причем копировали
в самолете
, и едва самолет приземлялся, все эти липовые копии разлетались по улицам Белграда. Их можно было купить за доллар — как и сейчас в Китае. Так вот, как сказал Жижек — думаю, он пытался дать определение jouissance
{63}
, — вы берете этот фильм и очень хотите его посмотреть, поэтому вы его копируете. Затем, говорит он, вам уже не надо его смотреть. Машина уже получила jouissance. Суть в том, что, если говорить о jouissance (и как раз поэтому удовольствие — дурацкая идея), вам не нужно самому получать удовольствие. Достаточно, что jouissance где-то существует. Жизнь вновь обретает смысл.
Таким образом, это, если хотите, диалектика восполнительности, которую можно добавить к дерридианскому мотиву, но это также восполнение, чей характер неразрешим. Суть этих восполнений в том, что их оппозиции могут инвертироваться. И это другой способ определения проекта Деррида: он атакует не только норму, но и центральность. Если не получается превратить нечто в единственную норму, то вы наделяете это центральным значением. Так голос становится центральным, а письмо — вспомогательным. Мужчины играют центральную роль, женщины — вспомогательную. Во все эти операции включена целая диалектика власти — по крайней мере, я бы назвал ее так. Всякая оппозиция втайне асимметрична. Лингвисты называют их «маркированными» и «немаркированными», поскольку две части не могут быть равны. Чем будет равенство в данной ситуации? Разве нельзя просто сказать: да, голос важен, но важно и письмо? Не совсем. Деррида критикует категории. Дело не в содержании; неважно, идет ли речь о языке или лекарстве. Он вроде бы говорит о письме в платоновской фармакологии, но содержание не имеет значения. Вы знаете, что «Исповедь» Руссо удивительным образом и впрямь исповедальна: когда Руссо использует слово «восполнение» — это опасное восполнение, — речь идет о мастурбации. Вдруг оказывается, что категории оригинала и восполнения лишены содержания. Их можно отыскать повсюду. Пожалуй, можно сказать, что это категория сознания, и как раз поэтому ее так трудно назвать, ведь она никогда не является чем-то одним.
И так мы возвращаемся к идее о различиях без положительных моментов. Именно в этом смысле, на мой взгляд, структурализм снова начинает то, что я бы назвал размышлением о диалектике. Думаю, этот анализ восполнений диалектичен, но по понятным — контекстуальным — причинам вы не стали бы использовать это слово во Франции. Это очень рассердило бы диалектиков, поэтому вы и не произносите это слово. Но мне кажется, суть в том, что у вас должны быть оппозиции. Это учение Соссюра, но оно восходит к Гегелю. В то же время вы должны деконструировать эти оппозиции. Деконструировать оппозицию диалектически — значит найти противоречие. Деррида стремится к гораздо более формальному подходу, а еще он хочет производить деконструкцию изнутри. Иначе говоря, вы не бегаете вокруг и не разоблачаете идеалистов. Не бегаете и не утверждаете, что вы материалист или ищете некий третий путь. Вы не делаете это извне. Это политика — но это внутренняя политика. И заключается она в том, чтобы показать, как всё сказанное несет в себе противоречия, независимо от того, чем оно на деле является.
Какой еще вывод из этого можно сделать? Если голос не является центральным, то это не означает, что центральным является письмо. Это означает, что должно быть изобретено отношение, а еще это означает, что вам надо как-то зафиксировать свое осознание в новой категории и эта категория будет названа «текстом». Стало быть, текст — взаимодействие, в котором вы никогда не знаете, является ли нечто центральным или децентрированным. Даже если вы попытаетесь его децентрировать, вам из него не выбраться. Текст — вечная проблема всей деконструкции. Это место différance. И как нам всё это назвать? Мы могли бы назвать это «историей», — говорит Деррида, — не будь у этого слова дурной славы, не позволяющей его использовать
[97]
[Деррида Ж. Разли́чае <Différance> // Поля философии / пер. Д. Кралечкина. М.: Академический проект, 2012. C. 33–34.]