Страница 112 из 349
Таким образом, «О грамматологии» — совокупность этих исследований, но она обретает некоторое единство благодаря тому, к чему стремится и в чем видит свою миссию. Это не метод. Грамматология, на первый взгляд, означает изучение алфавитов, символов, ранних форм письменности, знаков и тому подобного, но Деррида явно предлагает что-то другое. Скорее, грамматология — это исследование отношений письма с языком и причин существования такой вещи, как «археписьмо». Думаю, это была одна из его шуток, которая стала очень известной и вызвала множество реакций — от восхищения до насмешек. В переводе с греческого archē означает «начало» или «сущность», но мы знаем это благодаря нашему онтико-онтологическому различию. Письмо — это онтический феномен: мы пишем на листах бумаги. Но существует ли онтологическая версия письма? Конечно, письмо — нечто существующее, но какое отношение оно имеет к бытию? Ну, если бы Деррида был онтологом, тогда можно было бы сказать: да, archi-écriture — феномен бытия, и бытие подобно письму. Но Деррида не онтолог, и он напоминает нам, что сам Хайдеггер отказался от этого понятия в середине карьеры, посчитав этот термин не слишком полезным. Но рассуждение Деррида о голосе восходит к «Sein und Zeit» Хайдеггера, где говорится о Ruf des Gewissens, «зове совести». Что под этим подразумевается? Думаю, речь идет об ощущении, что мы тратим свою жизнь впустую. Растрачиваем свое бытие. Все-таки Хайдеггер был католиком; идея совести — не протестантская; это не внутренний свет, а зов. Деррида никогда не упоминает знаменитую альтюссеровскую интерпелляцию, но и там есть голос, который что-то говорит. Стало быть, это играет свою роль в нашем мышлении. Можно ли сказать, что Деррида просто критикует такие идеи, как присутствие голоса? Логоцентризм означает веру в первостепенность голоса. Сократ говорит нам в «Федре»: да, лучшее использование языка — когда у тебя есть такой учитель, как я, Сократ, вещающий истину. Забавно, что Сократ никогда никому ничего не вещает. Он спрашивает, заставляя выяснять всё самостоятельно.
Итак, всё упирается в то, что у философов с незапамятных времен вплоть до Руссо и Соссюра письмо считается бедным родственником речи. Речь стоит на первом месте, la parole. А потом да — можно ее записать, считает Соссюр, но это — средство сохранения памяти. Возрождение этого принципа в структурализме, конечно, означает, что письмо ассоциируется с властью, как в главе «Tristes Tropiques», где вождь племени наблюдает, как Леви-Стросс что-то чертит в блокноте, делая заметки. В каком-то смысле это означает, что у вас есть священные книги. Они, если можно так выразиться, авторитетны и с экономической точки зрения. Государство возникает лишь с появлением излишков, и самые ранние образцы письменности можно встретить на маленьких глиняных табличках, где делались пометки для учета излишков, ведь, создав хранилище и наполнив его своими богатствами, вы должны вести их учет. Каталогизация излишков позволяет вождю нанять себе стражу и назначить жрецов, которые будут ему служить. Так что в каком-то смысле учет излишков — первая разновидность письменности.
Некоторые интересовались, в чем заключается политический смысл работ Деррида. Думаю, этот смысл связан с нормами. Его творчество в корне антинормативно. Мне кажется, люди вроде Деррида хотят продемонстрировать, что нормы противоречивы, что нормы всегда существуют и им нужно сопротивляться. Впоследствии разгорится громкий спор — грандиозный академический скандал — между Деррида и философом языка Джоном Серлом, который обрушится на Деррида с нападками, характеризуя его речь как совершенно бессмысленный теоретический жаргон, на что Деррида ответит эссе под названием «Limited Inc.». Речь там идет о так называемом успешном предложении (felicitous sentence), взятом из Хомского. Скажем, как пример общего правила, «Мэри склонна много спать». Хорошо, это совершенно нормальное с точки зрения грамматики предложение, так? У него есть смысл; нам не нужно его усердно деконструировать. Но допустим, вы скажете — и это знаменитый пример Хомского: «[Бесцветные] зеленые идеи спят яростно». Это архетипическая модель идеального предложения, которое к тому же не значит ровным счетом ничего. Строго говоря, это даже не нонсенс. Я не знаю, что сделали бы из этого Делёз или Льюис Кэрролл, если уж на то пошло.
Стало быть, Деррида стремится разрушить идею нормы в языке, любую форму регулярности такого рода, и, как мне кажется, именно в этом пункте Деррида политичен. В своей жизни он также занимался множеством политических вопросов. Он был очень открытым, как Сартр. В ранний период он подписывал петиции и в конце концов был арестован правительством Чехословакии, поскольку встречался с некоторыми из членов кружка так называемых диссидентов на одной из их квартир. Его арест вызвал бурный протест — «Свободу Деррида!», — и на следующий день его отпустили. Как бы то ни было, он совершил немало ценного, включая защиту Маркса. Я поручил Мойше Постоуну, которого считаю одним из самых выдающихся современных марксистских теоретиков, написать рецензию на «Призраков Маркса»
[96]
[Postone M. Deconstruction as Social Critique: Derrida on Marx and the New World Order // History and Theory 37. No. 3 (October 1998). P. 370–387.]
. Это очень интересная рецензия. Я не считаю «Призраки» таким уж ценным или глубоким вкладом в марксистскую теорию, но это, безусловно, был жест, очень важный жест поддержки людей, которые подвергались нападкам в конце 1970-х — начале 1980-х годов во Франции за свой марксистский бэкграунд. Во Франции была мощная волна того, что я бы назвал «демарксификацией». Там была определенная группа людей, которые, начав с Коммунистической партии, впоследствии стали маоистами, потом левыми и, наконец (после того как прочитали Солженицына, переведенного в конце 1970-х), антикоммунистами. Как и Соединенные Штаты при Рейгане и Британия при Тэтчер, Франция перешла к неолиберальной политике — и точно так же интеллектуалы начали систематически открещиваться от марксистских корней, так что в конце концов, как кто-то сказал, марксистами остались только коммунисты. Таким образом, «Призраков Маркса» Деррида следует воспринимать именно в этом контексте — как критику в адрес этих молодых философов, nouveaux philosophes, нападающих на марксизм. (Делёз также планировал написать книгу о Марксе в том же духе, но так и не успел; она должна была называться «Gloire de Marx»
{62}
.)