Страница 111 из 349
Но в такой ситуации всегда есть иллюзия третьего пути. И здесь я хочу обратить ваше внимание на одно очень досадное, но, похоже, вечное недоразумение. Многие из этих людей объявят себя антидиалектиками. Делёз очень четко говорит об этом. Деррида, конечно, куда более умеренный и вежливый философ, но вы увидите, что он стремится отличить оппозиции от диалектики. Кроме того, диалектику определяют очень по-разному. У меня есть свой собственный способ ее определения. Гегель, как правило, избегает этого термина. Гегель не занят разговорами о диалектике. Такое у него встречается крайне редко. А у Канта или Платона она означает нечто совершенно иное, так что забудьте об их диалектике. Но некоторые люди, сколько им ни говори, всё равно считают, что у Гегеля всё сводится к тезису, антитезису, а затем к синтезу. Диалектика, мол, это некий третий путь, синтез — но ничего подобного не существует и в помине. У Гегеля нет никакой трехчастной схемы. Славой Жижек очень хорошо сказал об этом: в «Логике» полно оппозиций, но момент синтеза всегда провален. Поскольку он ничего не решает. Не объединяет противоположности. Он просто приводит к тому, что вы вводите новую оппозицию. Да, два противоположных термина могут превратиться друг в друга; в конце концов, один из лучших способов понять диалектику Гегеля таков: это тождество тождественного и нетождественного, или, с другой стороны, нетождественность тождественного и нетождественного. Так что у вас может возникнуть соблазн походить туда-сюда и посмотреть, как эти противоположности сами себя разрушают.
Но эта проблема третьего термина также становится политической аллегорией, поскольку Франция после войны оказывается между двумя сверхдержавами. Такова одна из интерпретаций; некоторые историки принимают ее, а некоторые — нет. Маловероятно, на мой взгляд, что Гитлер уже во второй, так и не опубликованной рукописи «Mein Kampf» понимал, что будущее принадлежит сверхдержаве. Существовало две сверхдержавы, и Германия в их число не входила. После войны Гитлер планировал уничтожить всех, кто не говорит по-немецки. Он попробовал реализовать этот план на Востоке. Казалось, он гораздо терпимее относится к Франции и скандинавским народам, но, вероятно, его терпимость была лишь временной. В целом проект заключался в создании немецкой сверхдержавы. И сегодня это интересный политический вопрос — единственный политический вопрос, если говорить о геополитике: отличие сверхдержавы от национального государства, или, в случае европейцев, «государства-члена». Таким образом, в послевоенный период третий путь пролегает через отказ от двух альтернатив. Часть французских левых смотрит в сторону Советского Союза; все знают, что на том этапе там проходили чистки и существовало соглашение Сталина с Гитлером, хотя о ГУЛАГе мало что известно. Однако Советский Союз считается прогрессивным. Некоторые восхищаются американцами, но, с другой стороны, они знают, что у американцев свои агрессивные планы, как в случае с НАТО.
Поэтому сразу после войны возникает соблазн отыскать некий третий путь. Сартр стремится создать партию, в основе которой — идея третьего пути. Ничего из этого не выходит. Голлизм — это прежде всего третий путь, и, более того, я думаю, что де Голлю удалось — в период дихотомизации и сведения Европы к государствам-сателлитам той или иной сверхдержавы — сохранить некоторую уникальность Франции, и от этого мы только выиграли, поскольку у нас не было бы этих писателей без некоторого ощущения их парижской уникальности. Один из них, Режи Дебре, соратник Че Гевары, арестованный и заключенный в тюрьму южноамериканскими диктаторами, в конце концов стал голлистом, что, наверное, в каком-то смысле разумно, если вы живете в капиталистическом мире. Но оставим всё это в стороне. Я упоминаю это лишь потому, что хочу донести до вас мысль: третий путь — идеология, которую не следует приписывать Гегелю. Хотя ему неустанно ее приписывают.
Итак, сейчас я пытаюсь показать вам, с какой стороны мне хотелось бы подступиться к Деррида, и с этим необязательно соглашаться; я хочу сделать это в рамках «восполнения». Я рассказал вам об истоках ранних работ Деррида — очевидно, что Гуссерль был для него очень важен, но, предположительно, в какой-то момент Деррида также попросили почитать со студентами что-нибудь о письме. И в результате мы получаем множество сочинений. «О грамматологии» — это не фундаментальный труд, а совокупность различных исследований, одно из которых посвящено семиотике — там предпринята атака на Соссюра и структурализм (хотя, полагаю, атака на структурализм — один из способов определить структуралиста). Затем идет длинный раздел, посвященный фрагменту Руссо под названием «Опыт о происхождении языков». Разумеется, Руссо возвращает нас к естественному человеку, и поэтому мы обращаемся к антропологии, к истокам человечества и языка, как те описаны в весьма влиятельном антропологическом труде Андре Леруа-Гурана «Жест и речь». Эта работа посвящена эволюции, прямохождению, переходу ранних гоминидов от жизни на деревьях к существованию в безлесых степях, а также возникновению лица и руки. Вы знаете: у животных нет лица. У Делёза есть замечательная глава о «лицевости», visagéité, где он задается вопросом: что такое лицевость?
{61}
Как мы узнаем лица? Что бы эта лицевость собой ни представляла, очевидно, что это результат прямохождения. В древности это объясняли тем, что наш взгляд устремлен в небо, в отличие от животных, которые всегда смотрят вниз, себе под ноги.