Страница 110 из 349
Еще один человек, которого я хочу упомянуть, — Жорж Батай, сюрреалист-отступник, создавший свое собственное движение, Collège de sociologie, эдакое тайное общество. В нем участвуют несколько человек, в том числе иностранцы; среди них Вальтер Беньямин. Что это такое? Мы и по сей день не знаем. Проводили ли они всевозможные тайные встречи, оргии, ритуалы и тому подобное? Все они интересовались оккультными вещами. Как и некоторые другие, Батай писал философские порнографические романы, если так можно выразиться, — романы, в которых сексуальность смешивается с мистицизмом и философией. Но я бы сказал, главная его идея — понятие избытка, того, что превосходит формы, вырываясь за их пределы, чего-то такого, что сопротивляется форме во имя того, что Батай называл l’informe, бесформенным. Розалинд Краусс, одна из наших великих арт-критиков, продемонстрировала вездесущность этой глубинной материи, которую Кристева назовет
хорой
, своего рода магмой, скрытой под поверхностью искусства и вырывающейся оттуда, — и это очень по-батаевски. Люди вроде Кристевой, подражающие сюрреалистическому движению, будут черпать вдохновение у Батая, и я упоминаю его не просто так.
У Деррида есть эссе о Батае в книге «Письмо и различие»
{59}
, которая, я бы сказал, является его самым изящным сборником эссе — эссе, которые не переросли в излишество трехчасового семинара, а сохранили эссеистическую форму. Фуко очень разозлило эссе о «Folie et Déraison»
{60}
. Другие эссе посвящены Леви-Строссу, Жабе, Батаю, Арто, Левинасу.
В общем, сборник «Письмо и различие» содержит массу интересного и представляет собой более взвешенное введение в… мысль Деррида? Мыслит ли Деррида? На днях я пытался объяснить, что у Деррида нет никаких мыслей, или, по крайней мере, что они не производятся как маленькие объекты. Я бы скорее назвал работу Деррида «когнитивным перформансом». То есть это перформансы, перформансы чтения и письма. Их необходимо прочувствовать, но следует избегать (и я всё время возвращаюсь к понятию реификации) превращения их в идеи. Люди принимают логоцентризм или деконструкцию за мысли, философские позиции Деррида. Нет, я думаю, что это названия моментов перформанса, и несчастье Деррида в том, что, во-первых, он начал с письма, стал ассоциироваться с идеями письма, écriture, а потом эта связь за ним закрепилась, и он стал известен как философ écriture. А ведь в этом нет никакого смысла. Он не философ письма. Затем он сам ввел это словечко — «деконструкция», — и на этом всё закончилось, ведь он увяз в этом навсегда. Но, может, в этом процессе реификации есть и что-то хорошее. Может, нам надо сначала реифицировать такие вещи, как идеи, дать им имена, прежде чем мы сможем расколоть их и понять, что эти имена не работают. Я пытался подчеркнуть, что для всех этих людей язык занимает центральное место, но не потому, что он является инструментом общения, а потому, что он всегда представляет собой проблему. Они решили, что это проблема. И это верно уже для самого экзистенциализма. Если вспомнить Паскаля, то он постоянно размышляет о том, почему язык не работает. В самом деле, не кто иной, как Хайдеггер, цитирует «pensée» Паскаля в начале «Бытия и времени»
[95]
[«On ne peut entreprendre de définir l’être sans tomber dans cette absurdité: car on ne peut définir un mot sans commencer par celui-ci, c’est, soit qu’on l’exprime ou qu’on le sous-entende. Donc pour définir l’être, il faudrait dire c’est, et ainsi employer le mot défini dans sa définition. [Невозможно дать определение бытия, не впадая в нелепость, потому что определение любого слова начинается с выражения „это есть…“ — неважно, выражается ли оно явно или подразумевается. Значит, для определения бытия необходимо сказать: „бытие есть…“ — и тем самым использовать в определении само определяемое слово]». Pascal B. Pensées et Opuscules. Paris, 1912. P. 169; цит. по: Хайдеггер М. Бытие и время / пер. В. Бибихина. М.: Ad Marginem, 1997. C. 4.]
. Но все они в каком-то смысле языковые пессимисты, противники языка.
Неологизмы Деррида — это попытки разрушить язык, но язык — это рана, которая тут же затягивается, и эти неологизмы становятся именами мыслей Деррида, хотя, как я уже не раз подчеркивал, никаких мыслей у него нет. А мыслим ли мы на самом деле? Если да, то происходит ли это у нас в голове? Когда мы мыслим? Возможно, вы знаете, что слово «изобретение» (invention) происходит от слова «открытие» (discovery). Изобретение — то, что вы открываете. Так что изобретение, если о нем вообще уместно говорить, есть изобретение проблемы, а открытие (discovery) — обнаружение (discovering) проблемы, что равносильно ее решению тем или иным способом. Но что насчет мышления как такового? Когда мы этим занимаемся? Пожалуй, только в кризисных ситуациях, когда нам приходится думать, как выпутаться из чего-то. Вы помните, что в «Улиссе» мистер Блум мыслит словами, в телеграфном стиле. Мы вряд ли мыслим так же, но можем принять этот вариант мышления за привычный для нас.
Хватит об этом. Прежде чем вернуться к восполнению у Деррида, я хочу подробнее рассказать вам о сопротивлении тому, что в то время называлось «философией субъекта». Молодой гениальный математик Жан Кавайес, убитый гестаповцами в годы Сопротивления, занимал очень интересную позицию в этом вопросе. Он выступал за нечто такое, что не будет философией мыслей, сознания или субъекта. Но что такое сознание? Никто не знает, что это такое, и ни для чего оно не является надежной основой. Так что же тогда? Объекты, материализм? Ну, из этого немного сложнее сделать настоящую философию. Как я говорил, Демокрита и античных материалистов переоткрывают в середине XIX века, в период, когда в науке исследуются такие вещи, как энергия и термодинамика, так что там можно обнаружить некий материализм. Но в более общем смысле надо сказать, что материализм — это попросту антиидеализм. Идеализм — это, вероятно, анти-что-то (anti-something), но, может, и не антиматериализм. Как бы то ни было, работая с этой оппозицией, вы видите, что она становится в каком-то смысле политической. Левые — материалисты или, по крайней мере, хотят ими быть. Правые, таким образом, должны быть если не идеалистами, то спиритуалистами. Почему бы и нет?