Страница 109 из 349
Первый вопрос о феминизме таков: кого можно считать феминисткой? Действительно ли Бовуар является феминисткой? Она присоединяется к женским группам уже после их создания, но не участвует в их основании. Отношение Бовуар к феминизму, похоже, столь очевидно, что вы и не задумываетесь о нем, пока кто-нибудь на него не укажет. Она пришла к написанию «Второго пола» после того, как чьи-то слова в ее адрес внезапно заставили ее осознать, что она, Бовуар, тоже женщина и что это довольно странная категория людей. С ней связаны особые вещи и проблемы, о которых она никогда не задумывалась, ведь, родившись в обеспеченной семье, она чувствует себя абсолютно уверенной в себе и уж точно не угнетенной. Бовуар была успешна на протяжении всей своей жизни, но вдруг осознала уникальность положения женщин. Это похоже на принцип аутсайдера: допустим, вы бьетесь над математической задачей или в ходе театральной постановки у вас возникает проблема; профессионалы не могут найти решение, но приходит кто-то, не имеющий никакого отношения к профессии, и говорит: «О, вам просто надо соединить это с тем», и внезапно всё решается. Посторонний видит то, чего не видят зашоренные профессионалы. Примерно такова позиция Бовуар, когда она описывает женщин. В некотором смысле она находится вовне. Я не говорю, что она считает себя мужчиной, — просто она никогда не задумывалась о своей женственности, и вдруг она осознает: я должна описать эту странную вещь! Внезапно мужчины и женщины осознают странность этого положения.
Так что, Бовуар — феминистка? А как насчет Кристевой? Она писала о феминизме; разумеется, она не стала бы возражать против него. Но, с другой стороны, я думаю, что существует значительное напряжение между американским феминизмом и, пожалуй, большей частью других феминизмов по всему миру, но прежде всего французским. И в этом плане важно быть осторожными, ведь французский сексизм — не то же самое, что американский. Да, разумеется, в широком смысле «сексизм» или «патриархат» в одних странах соответствуют «сексизму» и «патриархату» в других, как не отличается и расизм по всему миру. Но если вы хотите конкретизировать, то нужно уяснить, что во Франции они действуют иначе, и надо быть чувствительными к этому различию — в противном случае вы не поймете, о чем говорят эти женщины. Ладно, на этом всё. Мы вернемся к этой теме в следующий раз.
Мы забежали вперед, и я хочу вернуться назад и упомянуть двух довоенных мыслителей, которые остались за кулисами, несмотря на свой авторитет. Я не включил их в курс, потому что в некотором смысле они относятся к предыстории рассматриваемого нами периода и было бы трудно подобрать их тексты для ознакомления, но вам следует знать о существовании этих людей. Один из них — Морис Бланшо, у которого есть очень строгие, почти маллармианские размышления о литературе и смерти; литература и смерть — две темы его творчества, переплетающиеся всевозможными странными способами. Автор уникальных эссе, Бланшо не был левым; в 1930-е годы он, по сути, был роялистом и реакционером. Если в тридцатые и были студенческие движения, то они были правыми. Я хотел сказать об этом еще и потому, что подумал: следует более широко понимать французскую историю, в которой можно найти аналогии с событиями шестого января в Капитолии. В 1934 году, когда Гитлер находится у власти в Германии, страны всё еще отгорожены друг от друга. Это далеко не Евросоюз. Речь идет о действительно отграниченных друг от друга государствах — ситуация совершенно непохожая на ту, что была до Первой мировой войны, когда вам даже не требовался паспорт. Тем не менее люди знают, что происходит в Германии. Во Франции существуют правые группы — от монархических до откровенно фашистских. Часть этих групп проводит большую демонстрацию в 1934 году; они маршируют к Национальному собранию, их разгоняет полиция, и против них выступают левые группы, включая Коммунистическую партию. И как раз из этой антифашистской демонстрации в качестве реакции возникает Народный фронт. То есть, по классическому сартровскому сценарию, именно демонстрация фашизма пробуждает контрдвижение левых. До этого, в период так называемой Третьей республики, Коммунистическая партия выдвигала очень глупый лозунг о «социал-фашистах», враждебный Социалистической партии. Но в этот период всё это полностью отменяется. Между тем, конечно, после 1936 года фоном событий будет Гражданская война в Испании. Внезапно левые объединяются и действительно приходят к власти во Франции. Но Францию шатает из стороны в сторону. Следующей контрреволюцией будет, конечно, Вторая мировая война и зона Виши, контрреволюция против Народного фронта. Затем — Libération, освобождение Парижа, подъем левого утопизма. Потом — буржуазный момент, возвращение к власти генерала де Голля, в некотором смысле уже другого, но это отдельный вопрос. Так вот, Бланшо начинал как монархист, но не был гитлеристом, ведь вы понимаете, что если вы выступаете за возвращение французской монархии, как в случае с Action Française Шарля Морраса — а это очень сильная вещь в политике того периода, — то вы не будете настроены прогермански. Если вы французский националист, то вам не нужны немцы — неважно, фашисты они или нет. Вплоть до оккупации для правых всё так же сложно, как и для левых.
Так или иначе, Бланшо отделяет себя от всего этого. Он очень загадочная фигура. После войны он всё больше и больше сочувствует студенческому движению и, как и все остальные, потрясен маем 68-го. Так он становится в некотором смысле левым, хоть и оставаясь эзотерической литературной фигурой. Определенную роль во всём этом играет Малларме — как у Деррида и у Бадью, который называет себя маллармеанцем. То, что делает Бланшо, не совсем авангард. Это не сюрреализм, а скорее эзотерическое отношение самого письма к бытию, хотя и не такое, как у Деррида. Ладно, хватит о Бланшо.