Страница 106 из 349
Так к чему же приводит деконструкция? Думаю, Деррида понимает, что от метафизики нам не уйти, по крайней мере не так просто. И тогда он находит у послевоенного Хайдеггера странную вещь. Хайдеггера спрашивают о гуманизме, потому что Сартр написал печально известное эссе «Экзистенциализм — это гуманизм», которое, как мне кажется, породило множество недоразумений. В конце войны Германия разделена. Красная армия находится прямо на границе зон, оккупированных французскими, американскими и английскими войсками. Берлин всё еще остается открытым местом. Именно в этой ситуации Хайдеггер пишет свое эссе о гуманизме — единственный текст, где он обсуждает Маркса. Он говорит, что теория отчуждения раннего Маркса могла бы предложить отношение к бытию. Он может позволить определенному Марксу — Марксу отчуждения — быть размышлением о бытии. Хайдеггер не очень часто возвращается к этой теме, но в эссе нашла отражение ситуация середины сороковых годов, когда, едва пережив Вторую мировую войну, Советский Союз мог легко захватить Западную Европу, если бы захотел. Хайдеггер размышляет: «Я так и не стал философом нацизма, ведь, в конце концов, было много других претендентов, и я им не очень нравился, они просто терпели меня, но смог бы я выжить в условиях советской оккупации? Смог бы я стать философом марксизма? Смог бы я изобрести онтологию марксизма? Но, — говорит Хайдеггер, — мне не нравится слово „отчуждение“. Я не собираюсь использовать это слово и даже слово „бытие“», — потому что Хайдеггер начинает с подозрения к языку. Если вы не понимаете, что он имеет в виду под «бытием», то использовать это слово будет совершенно неуместно. Поэтому он предлагает перечеркнуть его крест-накрест. Вы можете увидеть в этих поздних эссе Хайдеггера крестообразно перечеркнутые слова. «Бытие» — крест-накрест, «гуманизм» — крест-накрест. Вы говорите людям, что вы не гуманист. Что ж, тогда, и тем более в таком контексте, они думают, прости господи, что вы хотите убивать людей. Вы не гуманист? Вы не верите в человеческую жизнь? Как это теперь называется в американской внешней политике? Человеческие ценности? Вас считают аморальным. Это будет как у Ницше — по ту сторону добра и зла. Но значит ли это, что по ту сторону добра и зла всё дозволено? У Достоевского — вроде как да, в порядке нарративного эксперимента, но вряд ли Ницше имел в виду, что если всё дозволено, то вы пойдете и будете убивать людей. Так вот, по Хайдеггеру, вам приходится продолжать использовать эти слова. Деррида выведет из этого концепт «перечеркивания». Мы вынуждены продолжать использовать старый метафизический, идеологический язык, но теперь мы будем использовать его, перечеркивая крест-накрест, и, таким образом, мы будем знать, что это не то слово, метафизическое слово, но нам придется продолжать его использовать. Гаятри Спивак остроумно назвала это «стратегическим эссенциализмом». Эту позицию Деррида разделяет с Хайдеггером, но в некотором смысле она определяет и всё движение его философии, которое мы сейчас рассмотрим.
Философия ли это? Это не система. Он всегда говорил, что деконструкция — не метод. Не помню, рассказывал ли я вам этот анекдот — один из моих любимых. Выдающийся современный теолог Пауль Тиллих произносит замысловатую философскую речь, и под конец кто-то встает и говорит: «Всё это очень хорошо и замечательно — вся эта заумная философия. Но я хочу задать вам один вопрос. Вы верите в Бога?» И Тиллих отвечает: «При такой постановке вопроса — нет». Как и у Деррида, Бог оказывается перечеркнутым. Я назвал бы это эстетикой деконструкции. Это не то слово, которое понравилось бы Деррида, поскольку он не хотел, чтобы люди считали его начинание литературным, но я бы сказал, что эссе Деррида раннего периода следует правилу. А правило это заключается в том, что вы должны избегать философских утверждений. Вы не должны ничего заявлять. Вы не должны создавать систему. Вы должны отказаться от метафизических высказываний. Вся ваша работа должна быть аналитической и негативной, и как раз поэтому Деррида (а я уже говорил, что его труд связан с комментариями) всегда работает с текстом, и, как правило, речь о фрагментах, ведь таковы ограничения комментаторской работы. Это всегда фрагмент текста. Так, вместо «Второго рассуждения» Руссо он берет фрагмент того, что было примечанием к нему, известным как «Опыт о происхождении языков». Вместо Маркса — небольшой фрагмент из «Немецкой идеологии» о Штирнере. Вместо Фрейда — несколько фрейдовских высказываний. Вся суть комментария — в деконструкции, распутывании текста, который полагал, что нечто говорит, но в итоге не говорит ничего, что не было бы переполнено метафизическими допущениями. То, что говорит текст, подлежит перечеркиванию.
Я упоминаю Поля де Мана, потому что в его работах это выражено гораздо яснее. Де Ман считает, что смысл языка тропологичен: фигуры речи, метафора, метонимия и прочее. Но чаще всего люди, которые верят в смысл, ученые и философы, так не думают. Они считают, что рассуждают на языке, который что-то значит. Я бы сказал, что они верят в буквальный язык, что можно вводить понятия и использовать слова в качестве имен, тогда как, по словам де Мана, на самом деле только литературное письмо по-настоящему правдиво, поскольку оно показывает, что полностью состоит из тропов. Оно осознает свою тропологичность. Итак, он очередной нигилист.
Впервые де Ман и Деррида пересекаются, когда де Ман пишет эссе, где характерным образом критикуется книга «О грамматологии» Деррида за предложенный в ней анализ Руссо. Де Ман утверждает: да, всё, что вы говорите о Руссо, правда, но Руссо уже знал это, ведь Руссо был литератором, если можно так сказать (хотя звучит это ужасно), и его письмо осознавало свою тропологичность. Руссо знал, что его слова не совпадают с тем, что говорят философы. Так что де Ман — хорошая карикатура (с моей точки зрения, разумеется) на то, что́ Деррида делает в более широком и философском масштабе; и, конечно, результатом такого подхода будет то, что в конце концов не останется никакого буквального языка. Весь язык фигурален. Как можно сказать что бы то ни было? В каком-то смысле первой мишенью всего этого становится смысл как таковой, а это, очевидно, очень огорчает многих.