Страница 105 из 349
, которая заключалась в том, что язык нечеловечен (некоторые в это верили, и я в общих чертах проиллюстрировал это средствами научной фантастики). Гуманизм — просто-напросто для тех, кто верит, будто человеческая жизнь имеет смысл и занимает центральное место. Фрейд говорил о том, что совершил коперниканскую революцию. Раньше Земля была центром Вселенной, а Солнце вращалось вокруг Земли. Коперник изменил это. Коперниканская революция Фрейда заключается в том, что если раньше человеческая жизнь вращалась вокруг сознания, то теперь человеческое сознание внезапно начинает вращаться вокруг бессознательного. Оно радикально смещено и децентрировано. «Децентрирование» — лучший концепт для описания такого рода мысли. Деррида не избавляется от субъекта — он радикально его децентрирует, как и другие мыслители, каждый на свой лад. Но представление о том, что человеческое сознание не должно находиться в центре, есть уже у Сартра. Идея Сартра заключается в том, что буржуазный человек хочет верить, будто буржуазный порядок — центр мира. Поэтому, для того чтобы оставаться в центре, вам нужны окраины и маргиналы; чтобы существовать в качестве центра, в качестве субъекта благопристойной буржуазии необходимы преступники и девианты. Стало быть, мы видим, что в децентрировании есть и политическое измерение, и вскоре мы его коснемся, говоря о Фуко. У децентрирования есть политический базис.
Итак, в своих работах Деррида будет осуществлять своего рода децентрирование, но при этом он будет выполнять лингвистическую операцию в альтюссерианском смысле. Деррида не использует такое выражение, как идеология, но то, что альтюссерианцы делали с языком гуманиста или немарксиста, отслеживая идеологию, действующую внутри языка, напоминает то, что делает Деррида, которому, однако, больше не нужен марксизм. Некоторым образом он связан с Марксом, но эта связь не решающая и уж точно не абсолютная. У Деррида нет никаких абсолютов. Так чем вы занимаетесь, если отслеживаете все эти вещи, происходящие в языке, которые раньше можно было назвать идеологическими, но от которых вы теперь хотите избавиться?
Хотите
ли вы от них избавиться?
Можете
ли вы от них избавиться? Как вы назовете этот процесс? Деррида начинает с Гуссерля, но если вы начинаете с Гуссерля, то в итоге соскальзываете к Хайдеггеру. Бóльшая часть работ Деррида — комментарии к Хайдеггеру, и как раз поэтому он принимал нападки на него близко к сердцу. Не то чтобы Деррида был антисемитом или нацистом — отнюдь нет! — но он понимал, что через Хайдеггера можно добраться и до него. Почему он так много говорит о Хайдеггере? И что это за любовь ко всему немецкому? Может, он и вовсе не француз — а ведь правда: он еврей. В таком ключе и совершались эти нападки.
Люди спрашивали об отношении Хайдеггера к истории. Не знаю, есть ли у него отношение к истории, но у него есть ви́дение истории философии, которую он называл историей метафизики. По Хайдеггеру, в определенный момент произошло Падение; мы утратили смысл бытия. А в хайдеггерианской перспективе смысл бытия — не то, что вы могли бы подумать. Творчество Хайдеггера не лишено религиозных обертонов. В этом нет сомнений. Он был воспитан католиком и на смертном одре попросил устроить ему католические похороны. Но, с другой стороны, для Хайдеггера правильный подход к мысли заключается не в том, чтобы верить в бытие. Нет, нужно вопрошать о бытии, а вопрос о бытии очень прост: почему есть нечто, а не ничто? И если вы ответите на этот вопрос, то окажетесь в метафизике, потому что ваша задача — вопрошать, открывать вопрос, как сказал бы Хайдеггер. То же касается и личной идентичности. Что такое человеческая природа? Что такое бытие Dasein? И если в случае с Dasein можно хотя бы суммировать симптомы, то в случае с бытием дело обстоит сложнее, ведь вопрос о бытии — то же самое, что и само бытие. Лишь когда проглядывает этот вопрос, у вас появляется некая связь с бытием. Итак, очевидно, что философия, у которой есть все ответы, философия, которая, решив, что собой представляет бытие, избавилась от вопрошания о нем, уже метафизична, и таковой она останется вплоть до… Ницше? Не совсем, говорит Хайдеггер в своих длинных лекциях о Ницше. По словам Хайдеггера, Ницше думал, что избавляется от метафизики, но оставался в ее координатах, скованный метафизическим решением (волей к власти), тогда как я, Хайдеггер, окончательно избавляюсь от таких решений. Что нам делать с метафизикой? Эту операцию Хайдеггер обозначает слегка угрожающим словом Destruktion, «разрушение». Надо разрушить историю метафизики. Надо разрушить саму метафизику. Звучит очень жестоко для того, чье творчество так часто воспринимается как квазирелигиозная медитация.
В нечто подобное верит и Деррида. Для него слово «метафизическое» будет пейоративом. Но если слегка изменить хайдеггеровское слово и вместо Destruktion сказать deconstruction, то мы окажемся в схожих отношениях с метафизикой. Мы видим, что метафизика предоставляет основание, систему верований, на которой строятся различные концепты, и мы исследуем строительные блоки этой метафизической структуры. Можно ли их разрушить? По Хайдеггеру, мы могли бы вернуться к древнему, досократическому отношению к вопросу о бытии — или, может, уже слишком поздно. В своем последнем интервью, опубликованном посмертно, Хайдеггер, как известно, сказал: «Только Бог еще может нас спасти». Не думаю, что у Деррида есть утопический элемент. Он не считает, что мы в состоянии избавиться от метафизики, но мы способны осознать ее воздействие, ее эффекты и отслеживать их. Это что-то вроде идеологии у Маркса и в марксистской традиции, хотя Альтюссер использует это слово иначе.