Страница 104 из 349
. Так что забавным образом «Эго», «я», субъективность производятся из категорий языка. Не думаю, что сегодня кто-то зайдет настолько далеко. Так является ли субъективность ничем, как считает Сартр? Производится ли она языком? Как бы вы ни ответили на этот вопрос, ответ будет политическим, ведь он будет иметь отношение к субъективности. Если вы считаете, что субъективность нельзя унифицировать, то ваш политический долг — разрушить иллюзии унификации. В каком-то смысле это и будет политика львиной доли постструктурализма. Единое — иллюзия, но у нее есть эффекты. Это объективная видимость; и люди, которые в нее верят, хотят объединения. Зайдем чуть дальше: они хотят чистоты. Не расовой ли чистоты? Ну да, конечно! И так мы получаем нацизм и фашизм. Таким образом, эти мыслители рассматривают унификацию как пагубный политический идеал.
Теперь я хочу перейти к Деррида — просто потому, что нам нужно двигаться дальше. Я не понимаю, как можно написать хорошую книгу о Деррида. Вы можете написать дерридианские книги о других вещах, но как написать дерридианскую книгу о Деррида? Джеффри Беннингтон попытался написать небольшую интеллектуальную биографию Деррида, но он сотрудничал с самим Деррида, так что невозможно сказать, чей голос там решающий. Вы не найдете всего Деррида ни в одной из его работ. У него нет шедевра или ключевой работы — Деррида больше не пишет в этом жанре. Поэтому прежде всего я бы порекомендовал позднюю книгу «Хрестоматия Деррида: сквозь завесы» под редакцией одной из его ближайших учениц Пегги Камуф, которая очень хорошо разбирается в этом материале. Сам Деррида тоже принимал участие в работе над книгой. Выдержки из его текстов подобраны превосходно, хотя книга охватывает его творчество только до 1991 года, так что было бы лучше, если бы она была опубликована чуть позже. Как выясняется, в поздние годы у Деррида происходит своеобразный поворот. Можно ли здесь говорить о Kehre в хайдеггеровском смысле? Не уверен. Но здесь возникает нечто, именуемое «позитивной деконструкцией». То есть деконструкция перестает быть негативной. Она что-то говорит, и здесь Деррида имеет дело (хотя и не столь непосредственно, как в книгах по политологии) с такими темами, как справедливость, насилие, иммиграция, гражданство и прочее. В нашем журнале
South Atlantic Quarterly
, который редактирует Майкл Хардт, весной 2007 года вышел номер под названием «Поздний Деррида», составленный Иэном Бальфуром. Там вы найдете ряд эссе о том, чем Деррида занимался в тот период, но в рамках нашего курса мы с вами не будем в это углубляться.
У вас был ряд вопросов о Деррида, начиная с главного: что такое деконструкция? Прежде всего надо вернуться назад и вкратце рассказать о его биографии. Я хочу, чтобы вы поняли: ни у кого из этих людей не было столько врагов, как у Деррида. Он сводил людей с ума. Когда Деррида впервые приехал в Йель, все хотели его послушать. Лекция Деррида длилась три часа, и уже к середине этой лекции можно было увидеть, как динозавры сходили с ума и пытались поскорее оттуда убраться. Но с точки зрения Деррида и дерридианцев — а у него были последователи в Америке, — невозможно сказать ничего, что нельзя было бы деконструировать, поэтому вы можете себе представить, как это раздражало людей и какие вызывало упреки. «Это нигилизм. Они говорят, что смыслов не существует. Это ужасно, это разрушает образование и культуру, разрушает умы наших студентов, и мы должны от этого избавиться». Как говорил Деррида, всякий раз, когда во французских газетах всплывает имя Хайдеггера — в связи с очередным разоблачением его нацизма, — это всего лишь предлог для нападок на деконструкцию. Думаю, скорее всего, так и было, но я говорю об этом лишь для того, чтобы проиллюстрировать силу ненависти к деконструкции до тех пор, пока Деррида не стал великой фигурой.
В некотором смысле его первые последователи — американцы. У него нет французских ученых степеней. Он не проходит через систему общепринятым путем. Не знаю, рассказывал ли я вам этот анекдот раньше, но он всегда казался мне забавным. В 1830-х годах, когда Гегель уже жил в Берлине, там был один блестящий, но очень самонадеянный молодой человек, который считал, что Гегель ужасен и что сам он открыл смысл жизни. Это был Шопенгауэр. Начав преподавать, он поставил свои семинары на те же часы, что и семинары Гегеля, поскольку не хотел иметь ничего общего со слушателями его семинаров. Что ж, в итоге у Шопенгауэра не было студентов. И на этом его преподавательская деятельность закончилась, оставив ему время на то, чтобы, живя на личное состояние, писать то, что все мы сегодня читаем. Он был гением, но истина его творчества относилась не к 1830-м, а к 1850-м годам. Внезапно, с переоткрытием древнего материализма в «Истории материализма» Ланге — в то время очень важной для всех, и особенно для Ницше, — происходит полное изменение интеллектуального климата, которое проявилось и в музыкальном пессимизме, восходящем к Вагнеру. Поэтому, несмотря на все различия, Деррида напоминает мне Шопенгауэра. Я представляю себе Альтюссера, который в актовом зале École учит своих студентов-марксистов, и этих студентов — сотни, в то время как Деррида проводит в подвале небольшой семинар по Гуссерлю. Как говорил Деррида, если людям интересен Гуссерль, то они и есть те самые студенты, с которыми ему хотелось бы работать. Однако он отнюдь не ненавидел Альтюссера — они очень хорошо ладили, и, как я уже говорил, Деррида был единственным, кто навещал Альтюссера в последние годы его жизни.
Таким образом, в начале карьеры для Деррида не было места во Франции. Благодаря поездкам в Соединенные Штаты, в Йель, а затем в Ирвин, у него появились американские последователи, а это, в свою очередь, отразилось на его положении во Франции. Вокруг него и его работ формируется целая школа американских дерридианцев. Думаю, проще всего проиллюстрировать происходящее, бросив беглый взгляд на его соратника Поля де Мана, который в конечном счете и привел Деррида в Йель. У де Мана, если можно так выразиться, была гораздо более четкая Weltanschauung
{57}