Страница 102 из 349
Кто-то из вас спрашивал о расе и интерпелляции. Обычный читатель, исходя из иллюстрации, предложенной самим Альтюссером, поймет интерпелляцию как указание на присутствие полиции. Монтаг напоминает, что это время масштабных демонстраций 1960-х и 1970-х годов, поэтому, конечно же, полицейский попросит у вас документы, идентифицирует и классифицирует вас. Как рабочего, иммигранта, чернокожего, женщину и так далее. Целый набор идеологических классификаций, на которых основано наше общество, будет включен в эту интерпелляцию. Кажется, Альтюссер говорит, что мы принимаем эту классификацию. Хотя, конечно, мы не обязаны ее принимать. Я могу сказать: «Нет, в моей классификации вы — свинья, а я — работник культуры, а не праздный интеллектуал». Но, думаю, дело в том, что вы оказываетесь зажаты внутри системы классификаций. Вы можете противостоять одной, но тогда вам придется найти для себя другое место. В определенном смысле эта система классификации является удушающей. У общества свои задачи и ниши, а вы вынуждены соответствовать своей собственной нише, даже если вам кажется, что она не ваша. Конечно, свободно парящим интеллигентам не хочется думать, что они как-то связаны с классами, но если расширить классы до классификации, становится понятно, почему вы не можете выбраться из этой системы. Это ваше бытие-для-других, ваша видимость. Вы — бытие-для-других, а значит, у других припасено для вас имя и слово. Думаю, это и есть интерпелляция. Я такой-то и такой-то, а это означает, что да, именно так меня видят другие люди. Это моя классификация. И что же мне теперь со всем этим делать? Таким образом, у нас есть ситуация, в которой можно занимать различные позиции.
Отличие этого описания от альтюссеровского заключается в том, что эта система классификации работает с Символическим, а следовательно, Символический порядок входит в идеологию лишь постольку, поскольку идеология специфицирует эту систему классификации. От Леви-Стросса мы знаем, как тесно связан Символический порядок со всевозможными системами классификации. И теперь мы видим, что идеология помещает нас в эту систему. Может, мы сумеем осознать эту систему классификации, понять, где мы должны находиться в качестве воображаемой самости, и изменить свое отношение к этой позиции. Мы можем увидеть, что есть определенные условия существования, но в эти условия может прорваться Реальное, и эта ситуация будет сильно отличаться от простого принятия системы. Все эти вещи могут вступить в игру, но Монтаг не идет по этому пути. Опираясь на Спинозу, он заявляет, что нас интерпеллирует сама идеология. Не думаю, что эти два прочтения так уж далеки друг от друга, но в спинозистском прочтении есть измерение, о котором я никогда не догадывался и которое кажется мне интересным.
Именно в этом смысле идеология будет существовать всегда, ведь в обществе всегда будет существовать система классификации. И как раз поэтому людей так раздражали альтюссерианцы, поскольку они говорили: «О, вы мелкобуржуазный такой-то и такой-то» — и это звучит как нападение. Проблема в том, что все считают само собой разумеющимся, что быть идеологическим — это плохо, потому что всякий раз, когда вы кого-то классифицируете, вы на него нападаете. В определенном смысле именно это всегда и делает язык. Язык овеществляет людей. Отсюда постоянные попытки найти эвфемизмы, чтобы предложить некий способ отношения к людям и группам, который позволил бы избежать того, что уже действует в языке, и как раз поэтому в политике идентичности — возвращаясь к Гегелю — есть и политика различия. В политическом плане эти два понятия тождественны, и в любом случае политическая проблема вращается вокруг отделения. Если вы настаиваете на отличии группы через сартровское утверждение этой группы, как в «Черном Орфее» или у Фанона, то в некотором смысле вы ее и отделяете. Тогда возникает большая политическая проблема: каковы связи между этими различными видами идентичностей? Существует ли некая либеральная толерантность, позволяющая всем этим идентичностям работать вместе? Думаю, на практике так получается не всегда.
Но всё это связано с вопросом об интерпелляции, который, на мой взгляд, следует рассматривать и в терминах языка, и в терминах овеществления. Всё это присутствует в альтюссеровском понятии идеологии. Однако его мысль заключается в том, что от этих проблем никогда не избавиться. Может ли стать решением ассимиляция? Решением Маркса была ассимиляция. По его словам, если вы не хотите быть втянутыми в антисемитскую политику, то иудаизм должен исчезнуть, как христианство и прочие религиозные различия, — все они должны исчезнуть в революционном гражданском обществе. Конечно, говорят, что этот момент у Маркса — глубоко антисемитский, что Маркс — еврей, который себя ненавидит, еврей-антисемит. Я предпочитаю удержать здесь глубинную двусмысленность, заложенную в самой природе мысли Маркса, но, конечно, этот момент относится к числу дискуссионных.
Тут-то и возникает вопрос о надстройке и аппаратах государства. Кто осуществляет интерпелляцию? Помните, что для Альтюссера этот вопрос должен быть материалистическим, поэтому, очевидно, ответ: институты (я не буду сейчас использовать слово «аппарат»). Они установлены в обществе таким образом, что указывают вам ваше место. Они создают систему классификации. Дело в том, что эти институты включают в себя не только систему образования (и не забывайте, что существуют всевозможные варианты дисциплинарной организации учебного процесса, да, в такой централизованной стране, как Франция, но и в Англии, где детей классифицируют в одиннадцать или двенадцать лет — посредством экзаменов они проходят отбор, который определяет направление их дальнейшего обучения), но и множество других. Религия, например. Полагаю, несколько лет назад люди не стали бы так на этом настаивать, но, взглянув на Ирландию и Смуту
{56}
, на евангелистов здесь или в Южной Америке, вы поймете, что религия — мощная сила идеологического воспроизводства. Ну и наконец, семья. Фрейдистская идея Сартра заключается в том, что о классах и внешнем мире вы узнаете прежде всего через семью. Класс появляется через семейные практики, точно так же как сексизм, патриархат, положение пола и гендера в семье. Все эти вещи, несомненно, будут аппаратами, воспроизводящими идеологию в новых формах, потому что каждое новое поколение будет модифицировать этот предсуществующий идеологический материал.