Страница 101 из 349
Перейдем к идеологии, она ужасно важна, а мы до сих пор ничего о ней не сказали. К своему изумлению, перечитывая замечательную книгу Уоррена Монтага, я увидел — так сказать, со спинозистской точки зрения, — что на самом деле вопрос об идеологии можно интерпретировать двояко. Есть два значения идеологии. Идеология в марксистской традиции — это ложное сознание, противостоящее науке и истине. Вы можете видеть, как кто-то живет в рамках, заданных ложным сознанием и самообманом. Но как жить в координатах, заданных наукой? В романе Музиля «Человек без свойств» представлен один из взглядов на эту проблему. Можно ли как-то жить в координатах науки и быть абсолютно прозрачным? Единственное, что полностью подавляется в альтюссерианстве — а недавно я цитировал письмо Альтюссера, — это опыт, пережитое и прочувствованное, экзистенциальное. Так или иначе, из альтюссерианства всё это сурово изгоняется. Считается, что это наследие гуманизма необходимо искоренить, как и всего Сартра, предположительно работавшего с идеалистическим, гуманистическим, экзистенциальным марксизмом. Избавьтесь от этого и вернитесь к истинному марксизму. Но когда Альтюссер доходит до идеологии, ему все-таки приходится иметь дело с субъективностью.
Наука — неподходящий ответ, поэтому надо придумать что-то другое, позволяющее установить связь между индивидуальным субъектом и обществом, что опять же является очередной версией связи разума и тела. Общество — тело, к которому мы принадлежим, но что нам с ним делать? Как я уже сказал, еще до всего этого идеология существует в двух смыслах. Да, это могут быть ваши мнения, отвратительные, бессознательные, расистские или сексистские мнения. Но есть и позитивная форма идеологии, которая время от времени встречается в самых разных обстоятельствах, — это идеология практики, работы. Например, у всех серьезных врачей обязательно есть какая-то общая идеология, которая заключается в их практике, в их отношении к пациентам, к телу, к вещам, с которыми им приходится сталкиваться. Для них это будет нечто общее, объединяющее, а для непрофессионалов — совсем другое. Если вернуться в прошлое, можно предположить, что первыми светскими интеллектуалами Средневековья были сапожники. Сапожник — всегда подозрительный тип. Люди собираются в его мастерской и обсуждают идеи. Почему? Существует ли идеология сапожного дела? Потому что вы используете кусочки кожи и нить, соединяя вещи? В конце концов, кузнец — не интеллектуал племенного общества, а маг, он самый сильный, может даже физически; работа с огнем дает не просто статус, а способ осмысления мира, которого нет у других людей. Поэтому каждая профессия — у нас, преподавателей, разумеется, своя — может стать позитивной объединяющей силой, но как это работает в нашем контексте?
Я придерживаюсь лакановского взгляда на этот вопрос, но затем я обнаружил — а Монтаг не очень одобрительно относится к Лакану, — что существует и спинозовское прочтение. Знаменитое высказывание Альтюссера звучит так: «Идеология представляет собой воображаемые отношения индивидов с реальными условиями их существования»
[91]
[Альтюссер Л. Идеология и идеологические аппараты государства (заметки для исследования). Указ. соч.]
. Любой, кто, подобно нам, посмотрит на это с лакановской точки зрения, узнает термины «воображаемое» и «реальное», а затем спросит себя, где во всём этом Символическое. Даже без Символического то, что мы здесь видим, — очень умная новая версия идеологии, где идеология — не ложное представление о реальности. Это картина нас самих внутри реальности. Протонарратив, фантазия. Взгляд на то, как мы в качестве образа нашей самости — помните, что самости воображаемы, да? — вписываемся в имеющийся у нас образ реальности. И то и другое — воображаемое. Weltanschauung, или мировоззрение, кажется метафизическим способом мышления о мире в целом, но альтюссеровская идеология так не работает. Weltanschauung — чисто интеллектуальная картина целого, в которой нет самости, картина псевдообъективная, но альтюссеровский взгляд включает в себя нашу самость, то, как мы представляем себя в этом мире, если понимать под самостью воображаемую картину себя, в некотором очень общем смысле следуя Сартру и Лакану. Самость всегда присутствует в этой картине мира, которая представляет собой идеологию.
И как раз поэтому идеология вечна. Все думают, что это самая странная вещь, которую только можно себе представить. Почему у идеологии нет истории? Или — еще лучше — вопрос, который очень беспокоит Коммунистическую партию: почему идеология будет существовать всегда? В социалистической утопии у нас всё еще будет самость, а за пределами этой самости всё еще будет существовать реальность. Поэтому человеческое животное всегда будет вынуждено воображать эту самость вплетенной в паутину связей и картировать свои отношения с обществом. У него не будет прозрачной картины общества, каким бы прозрачным ни было всё остальное. Возможно, мы получим более прозрачное представление о себе. Но идеология будет означать, что мы должны знать, где находимся. Мы должны проецировать картину себя вовне, и это будет нарративная картина, потому что она говорит нам, что делать. Именно здесь и появляется интерпелляция.