Страница 100 из 349
Кто-то спросил о довластных обществах, и эта тема станет популярной в 1960-е. Я уже упоминал, что после Леви-Стросса все вдруг стали интересоваться утопическими обществами и вопросом о власти. Что такое власть? Как может существовать общество без власти? Откуда берется государство? Если вам не нравится такая постановка вопроса, вы спрашиваете, какую форму принимает надстройка в простом обществе, где вы и не стали бы искать надстройки. Что ж, она принимает форму родства. Во многих из ранних обществ родство является доминантным организующим принципом. Если бы у вас было настоящее общество охотников и собирателей, то можно предположить, что доминантным принципом было бы понятие самой природы как враждебной силы, как огромной опасности, которой всё подчиняется. В этом можно убедиться, прочитав «Лесной народ» Колина Тёрнбулла. Лес — это природа. Лес — то, что мы называем религией, но если вам не нравится, что мы используем слово «экономика», то нельзя использовать и слово «религия», поскольку это тоже более поздний продукт. Итак, у нас есть общества с разными доминантами, а есть общества с… одинаковыми детерминантами? Не совсем, поскольку, очевидно, существует гигантская разница между охотой и собирательством, средневековыми сервами, обрабатывающими землю, и другими формами производства. Бодрийяр скажет, что нельзя использовать слово «производство» применительно ко всем этим обществам, потому что они разные. Да, разумеется, они разные, но тем не менее у них есть структурный базис.
Все эти различные производства надо, следовательно, как-то помыслить в качестве форм базиса. Это очень важная идея Альтюссера, принимающая различные формы в его работах. Реймонд Уильямс интересно ее развил
{55}
. Рассматривая культуру, он пишет, что следует говорить об остаточных и зарождающихся силах в обществе. Остаточные силы — это старые силы, институты, которые всё еще действуют, взгляды и мнения. Англия и Польша — общества, где старые феодальные представления о социальной иерархии и аристократии в той или иной форме сохраняются, влияя на людей. В Америке это не так заметно. Зарождающиеся силы — новые виды мышления, новые социальные организации, новые субъективности, которые еще не нашли своего места в обществе. И затем Уильямс перенимает грамшианскую терминологию: гегемония (доминанта). Это действующая в данном обществе идеология. Стало быть, эти понятия можно рассматривать по-разному и с разных точек зрения.
Теперь ясно, почему Мао Цзэдун был настолько интересен Альтюссеру. В известном эссе Мао «Относительно противоречия» представлена мысль, которая покажется нам весьма очевидной и простой: есть антагонистические противоречия, а есть неантагонистические противоречия. Это внезапно меняет всё — с революционной точки зрения. В 1949 году Мао Цзэдун может сказать, что присутствие бизнесменов на нашей стороне хотя и вступает в противоречие с социалистическими позициями, эти бизнесмены, однако, являются нашими союзниками. Вы видите, как понятие неантагонистических противоречий почти по-грамшиански может сделать альянсы возможными. Грамши описывает гегемонию как систему союзов между группами, которые заинтересованы в сохранении существующего положения вещей, и, конечно же, у другой стороны есть свои собственные союзы, сформированные вокруг желания перемен. Эта концептуальная схема позволяет Грамши быть замечательным аналитиком и надстроек, и базиса. Он берет разнообразные фрагменты культуры и показывает, как все различия классов и классовых фракций объединяются стратегически. Это похоже на предложенное Мао понятие непротиворечия. Противоречие, таким образом, — это, конечно, сама классовая борьба. Всё это классовая борьба, но есть две ее разновидности. Политический, стратегический и тактический гений Ленина, в отличие от Сталина и прочих, состоял в том, что в 1917 году Ленин увидел в российском царистском обществе глубинную взаимосвязь между двумя силами, абсолютно заинтересованными в избавлении от старого строя, — крестьянами и солдатами. Земля и мир. Таким образом, противоречие между городом и деревней неантагонистично, поскольку обе группы разделяют желание покончить с войной и царизмом. Но через десять лет оно превратится в антагонистическое противоречие, поскольку многие крестьяне не захотят отдавать продукты своего труда на снабжение городов, даже если города будут голодать, и так возникнет то, что я считаю второй советской революцией. Это знаменитая сталинская революция, коллективизация сельского хозяйства. Что бы вы об этом ни думали, я считаю, что нужно признать тот факт, что интересы крестьян больше не совпадают с интересами города.
Всё это постоянно меняется, но я хочу обратить ваше внимание — раз мы сейчас не рассматриваем классы — на то, что противоречие и непротиворечие оказываются нашими старыми друзьями — сгущением и смещением. Антагонистическое противоречие означает объединение обеих этих сил. Вы знаете, что революции действуют путем дихотомизации. Постепенно, по мере того как революция развивается, все вынуждены занимать ту или иную сторону, даже те, кто этого не хочет. Вы вынуждены занять позицию. Либо вы за революцию, либо отправляетесь в Майами. Невозможно окончательно выйти из этой ситуации, которая становится всё более поляризованной. И в этом смысле поляризация, сгущение создает так называемое антагонистическое противоречие, в то время как неантагонистические противоречия возникают бок о бок, как в метонимии, вступая в отношения. И вот мы снова встречаем наших старых друзей — метафору и метонимию, сгущение и смещение, но здесь они действуют в самом сердце как маоизма, так и альтюссерианства. Я думаю, что это одна из оригинальных черт этой мысли.