Страница 47 из 74
— Погодите, — Иван Павлович снова пощупал пульс. — Давление сто двадцать. Растёт. Передоз камфоры даст судороги. Не надо.
Он отступил на шаг, глядя на больного. Тот дышал тяжело, но ровнее, чем полчаса назад. Что-то не сходилось. Температура подскочила почти на три градуса за двадцать минут — такого не бывает даже при сепсисе. Даже при молниеносной инфекции. Значит, что-то внешнее. Что-то, что он пропустил.
Ермолин вдруг застонал громче, тело его выгнулось, руки вцепились в простыню.
— Что с ним? — Буров шагнул вперёд.
— Судороги начинаются, — Ланской бросился к столу за шприцем. — Иван Павлович, может, всё же камфору?
— Нельзя, — тихо сказал доктор, глядя, как изо рта больного пошла пена.
Он попытался повернуть Ермолина на бок, чтобы тот не захлебнулся, но тело уже не слушалось — судороги скрутили его, выгибая дугой. Агония длилась меньше минуты. Потом Ермолин обмяк, глаза закатились, и дыхание остановилось.
Иван Павлович ещё несколько секунд держал руку на сонной артерии, надеясь на чудо. Пульса не было.
— Мёртв, — сказал он, выпрямляясь.
Ланской опустился на стул, закрыл лицо руками. Буров перекрестился — по старой привычке, на которую не обращали внимания.
— Как же так, Иван Павлович? — спросил капитан глухо. — Вы же говорили — операция прошла хорошо. Швы чистые, температура падала…
— Говорил, — ответил доктор, глядя на свои руки. — И сейчас ничего не понимаю. Я осматривал его двадцать минут назад. Всё было в порядке. Я в этом уверен.
— Да что вы все заладили со своими двадцатью минутами? — вдруг резко ответил Ланской. Потом, помассировав виски и немного успокоившись, добавил: — Извини, Иван Павлович. Сорвался. Нервы уже не выдерживаю. Может быть, ошибка? — Ланской поднял голову. — Может, инфекция попала? Или шов разошёлся?
— Не разошёлся, — Иван Павлович откинул одеяло, показал на чистую повязку. — Никакого воспаления. И перитонита нет — живот мягкий. Ты же сам видишь.
Он замолчал, чувствуя, как внутри поднимается холодная, липкая растерянность. Что-то сделал не так? Пропустил что-то важное? Или операция была нужна раньше? Позже?
— Такое впечатление, — сказал он тихо, будто размышляя вслух, — что он принял что-то, что вызвало резкое ухудшение. Судороги, гипертермия, тахикардия… Похоже на отравление.
— Отравление? — переспросил Буров. — Чем?
— Не знаю, — Иван Павлович покачал головой. — Может быть, лекарство не то выпил. Может, кто-то дал ему что-то, не зная, что нельзя. Ермолин мужчина взрослый, мог сам из тумбочки что-то достать, пока мы не видели.
Капитан нахмурился, подошёл к тумбочке, выдвинул ящик. Там лежала книга в мягком переплёте, носовой платок, огрызок карандаша, пустой бумажный свёрток из-под сахара и несколько монет.
— Ничего похожего на лекарства, — сказал Буров.
— А карманы? — спросил Ланской. — Он же одет был, когда его везли на операцию. Может, что-то в одежде осталось.
— Одежда в шкафу, — Иван Павлович кивнул в угол, где на вешалке висели пиджак и брюки, в которых Ермолин прибыл на пароход.
Буров подошёл к шкафу, снял пиджак, обшарил карманы. Пусто. Потом принялся за брюки.
— Есть что-нибудь? — в нетерпении спросил Ланской.
— А вы сами посмотрите, — ответил Буров, извлекая что-то из заднего кармана брюк. — Это не ваше?
Он протянул ладонь. На ней лежал маленький стеклянный пузырёк, заткнутый корковой пробкой. Иван Павлович взял его, поднёс к лампе.
— Трава какая-то, что ли? — не понял Ланской, рассматривая содержимое.
— Белладонна, — ответил Иван Павлович, узнав содержимое. — Красавка. Та самая, которой отравили американца.
Ланской встал со стула, заглянул через плечо.
— Беладонна? Так что же это получается, — медленно проговорил он, размышляя. — Раз пузырек у Ермолина, то… Мы получается сейчас нашли убийцу американца?
Все присутствующие перевели взгляды с пузырька на бездыханное тело Ермолина.