Страница 46 из 74
— Теперь я не пущу вас одного на палубу, Иван Павлович. И в коридоры тоже не пущу. И вообще никуда без сопровождения.
— Степан Лукич, я же не ребёнок…
— И не спорьте, — отрезал Буров. — Вы мне нужны живым. Поняли? Если с вами что случится, я сам себе этого не прощу. И расследование встанет. А убийца, может быть, так и уйдёт. Нижний не за горами, а мы до сих пор не знаем, кто отравил американца.
Иван Павлович хотел возразить, но прикусил язык. Капитан был прав.
— Хорошо, — сказал доктор. — Сопровождение так сопровождение. Но тогда и вы, Степан Лукич, будьте осторожны. Убийца может ударить и по вам.
— Меня ему не достать, — усмехнулся Буров, но усмешка вышла невесёлой. — Я на мостике или в каюте. А вы по всей «Амазонке» мотаетесь — то к больным, то осмотр проводите, то свидетелей допрашиваете. Вы — на виду. Поэтому вы — мишень.
Он помолчал, потом спросил:
— Этот клок… что с ним делать?
— Спрячем, — ответил Иван Павлович. — В Нижнем передадим следователям. Ткань дорогая — может быть, кто-то из пассажиров узнает. Или по ниткам определят, где куплена.
— А пока — молчок?
— Пока — молчок, — кивнул доктор. — Никому ни слова. Завтра продолжим искать, но осторожнее. И я — только с вами или с кем-то из ваших проверенных людей.
Буров протянул руку через стол.
— Давайте слово, Иван Павлович. Что не будете геройствовать.
Доктор пожал жёсткую, горячую ладонь.
— Даю слово, Степан Лукич. Здоровье мне ещё нужно — жена ждёт.
— Вот, — капитан кивнул, отпуская руку. — О ней и думайте. А убийцу мы найдём. Обязательно найдём.
— Спасибо, Степан Лукич.
— Не за что, — ответил капитан. — Постойте, вижу, что голова болит у вас.
— Болит, — кивнул доктор.
— Сейчас. Есть у меня лекарство.
Капитан полез в тумбочку, достал початую бутылку из мутноватого стекла, налил в чистый стакан примерно на два пальца.
— Пейте, Иван Павлович, — сказал он, протягивая. — Водка. Обезболивающее. Самое лучшее средство.
— Да я…
— Пейте и не припирайтесь. Лучше спать будете.
Доктор хотел было отказаться — профессиональная привычка, — но голова гудела так, что звон в ушах мешал слышать собственные мысли. Он взял стакан, выпил залпом. Обожгло горло, растеклось теплом по груди, и боль в затылке действительно стала чуть глуше, отодвинулась куда-то на задний план.
— Ещё? — спросил Буров.
— Хватит, — Иван Павлович поставил стакан на стол. — Спасибо.
Капитан уже собрался сказать что-то ещё, но в дверь постучали — резко и требовательно.
— Кого там еще недобрая несет?
— Товарищ капитан! — раздался голос матроса. — Товарищ капитан, срочно!
— Войди, — Буров нахмурился.
Матрос распахнул дверь — лицо красное, запыхавшийся, будто бежал.
— Товарищ капитан, вас и товарища доктора… Ланской прислал. Сказал — срочно, Ермолину плохо.
— Какому Ермолину? — не понял капитан. — Профсоюзному что ли? Который с аппендицитом?
— Ага, он самый! — кивнул матрос.
В импровизированном лазарете было душно и крепко пахло потом. Горела керосиновая лампа, под потолком клубился сизый табачный дым — Ланской курил, не выходя из помещения, хотя это было строжайше запрещено.
Ермолин лежал на койке, бледный, как простыня. Глаза блестели нездоровым лихорадочным блеском, губы потрескались, он тяжело дышал, и каждый выдох сопровождался тихим стоном.
— Что случилось? — Иван Павлович подскочил к койке, нащупывая пульс. Частый, нитевидный. Он приложил ладонь ко лбу Ермолина — жёг, как печка. — Температура?
— Тридцать девять и восемь, — ответил Ланской, стоя у изголовья с градусником в руке. — Мерял дважды.
— Как это может быть? — Иван Павлович обернулся к коллеге, в голосе его прозвучало искреннее недоумение. — Я же осматривал его двадцать минут назад! Температура была тридцать семь и два, состояние стабильное, швы чистые…
— Не знаю, Иван Павлович, — Ланской развёл руками. — Я зашёл проведать — ну, думаю, раз вы уже осмотрели, я просто гляну, мало ли что. А он лежит, трясётся весь. Я — градусник. И вот.
— Температура подскочила за двадцать минут? — Буров стоял в дверях, сдвинув брови. — Так бывает?
— Не бывает, — ответил доктор, лихорадочно ощупывая живот пациента. — Но вот оно. Пульс частый, кожные покровы сухие, горячие. А что с давлением?
— Упало, — ответил Ланской. — Сто на шестьдесят.
— Сегодня утром было сто тридцать.
Иван Павлович откинул одеяло, осмотрел шов — края чистые, без покраснения, без гноя. Не перитонит, не нагноение. Тогда что?
— Может, он что-то съел? — спросил Буров.
— На голодной диете, — отрезал Ланской. — Бульон, кисель. Ничего твёрдого.
— Или выпил? — не унимался капитан.
— Что вы, Степан Лукич, — Иван Павлович покачал головой. — Аппендицит, операция. Ему сейчас алкоголь категорически…
Он замолчал. Повисла тишина, только Ермолин тяжело дышал и стонал.
— Иван Павлович? — окликнул капитан.
— Двадцать минут, — прошептал доктор, явно растерянный таким резким поворотом событий. — Двадцать минут назад я был здесь. Он спал спокойно, температура была нормальной. И вот…
— Вы уверены в градуснике? — спросил Буров у Ланского.
— Я дважды перемерил. И третий раз — при вас. — Ланской протянул градусник. — Смотрите сами.
— Верю, — капитан отмахнулся.
Иван Павлович подошёл к тумбочке, где стояла кружка с киселём, понюхал. Ничего подозрительного. Обвёл взглядом каюту — всё на своих местах.
Что же тогда?
— Иван Павлович… — мягко позвал Ланской, выводя того из задумчивости.
— Дадим камфору.
Ланской влил в рот жаропонижающее — Ермолин с трудом проглотил, закашлялся, но жидкое лекарство попало куда надо. Иван Павлович поставил градусник повторно, нащупал пульс — тот же частый, нитевидный, но чуть ровнее, чем четверть часа назад. Камфора начала действовать.
— Держится, — сказал он, не оборачиваясь. — Давление поднимется — легче будет.
— Температура? — спросил Ланской, вытиряя вспотевший лоб.
— Сорок и одна, — ответил доктор, сверившись со шкалой. — Растет. Это уже критично.
Он подошёл к тумбочке, налил в кружку кипячёной воды, вернулся к койке, пытаясь влить в пересохший рот пациента хотя бы несколько глотков. Ермолин пил жадно, давился, но пил. Хороший знак.
— Может, ещё камфоры? — спросил Ланской.