Страница 26 из 74
Буров чиркнул спичкой, раскурил, выпустил клуб дыма в низкий потолок коридора.
— Толкуй, — кивнул он.
— Смотрите, — Иван Павлович загнул палец. — У адъютанта есть белладонна. То самое растение, которым отравили Симмонса. Это раз. Два — у него есть мотив: проигрыш, оскорблённое самолюбие, горячая голова.
— И три, — добавил капитан, — вечером он выходил курить в тамбур. Примерно в то время, когда американец пошёл спать.
— И при всём при этом, — доктор сжал ручку саквояжа, — этот самый адъютант сам, без нашего нажима, говорит нам, что у него есть настойка красавки. По собственной воле. Не прячет, не отнекивается. А потом — что самое удивительное — соглашается еще и показать пузырёк. Приводит нас в свою каюту. Открывает чемодан у нас на глазах. И делает вид, что удивлён пропаже.
— Не делает вид, — покачал головой Буров. — Он и вправду удивился. Я таких лиц видал на своём веку — когда человек находит пустое место там, где точно что-то лежало. Это настоящая растерянность.
— Вот именно, Степан Лукич, — Иван Павлович оживился. — А зачем убийце, если это он, притворяться, что пузырёк пропал? Зачем ему вообще было соглашаться на этот разговор? Мог ведь сказать — нет, не покажу, у меня секретная настойка, семейный рецепт, не для чужих глаз. И всё. Мы бы ничего не доказали.
— Согласен, странно, — выдохнул клубы дыма капитан.
— А он повёл нас смотреть. Искренне повёл. И искренне удивился, когда не нашёл.
Буров докурил, затушил окурок о каблук, сунул в карман — не бросать же на палубу.
— Выходит, — сказал он задумчиво, — адъютант не убивал?
— Выходит, — кивнул Иван Павлович. — Но отрава была у него. А убил кто-то другой. Тот, кто знал, что у Праскухина есть белладонна.
— И этот другой, — капитан погладил седую бороду, — украл пузырёк до того, как мы пришли. Или до того, как Праскухин хватился.
— Или даже до убийства, — заметил доктор. — Украл заранее, готовясь. А потом подсыпал яд американцу.
— И теперь пузырька нет. Ни у адъютанта, ни у настоящего убийцы — наверняка избавился. Выбросил за борт.
— Или спрятал в другом месте, — не согласился Иван Павлович. — На пароходе много укромных уголков. Трюм, машинное отделение, кладовые…
— А кто знал про настойку Праскухина? — спросил Буров, возвращаясь к главному. — Кто мог знать, что у адъютанта есть красавка?
— Это и предстоит выяснить, — ответил Иван Павлович снова загнул палец.
— Комдив? — начал вслух рассуждать Буров. — Комиссар Ратников? Ещё кто-то из военных, может, их сопровождающих?
— Пассажиры, с кем он пил чай или играл в карты, — добавил Иван Павлович. — Тот же Ефим Якименко, например. Или Лена — она со многими болтает.
— Лена⁈ — хмыкнул капитан. — Да, она английский знает, с американцем общалась. Но чтобы Лена и убийца?
Капитан рассмеялся.
— Коноплёв еще этот, чернявый, который дрался. Он тоже с адъютантом вроде бы разговаривал, я видел.
— И Трегубович, станочник, — припомнил Буров. — Тот, который за Лену заступился. И Лобзиков с Ермолиным, хоть они сейчас под арестом.
— Да кто угодно, — вздохнул Иван Павлович. — Список слишком большой.
— Но кто-то один, — твёрдо сказал капитан, — знал. И воспользовался. Украл белладонну, отравил американца, а потом подставил адъютанта, чтобы тот виноватым казался. Умный он, видать, гад. И хладнокровный. Отраву подмешать, труп оставить — и ни следа, если бы вы во рту у американца эту ягоду не нашли.
— Нашел, — подтвердил Иван Павлович. — Значит, не такой уж он умный. Или торопился. Или не знал, что мы будем так тщательно осматривать.
— Или не ожидал, что на пароходе окажется такой дотошный доктор, — капитан посмотрел на Ивана Павловича с уважением.
— Профессия такая, — отмахнулся тот. — Степан Лукич, нужно составить список всех, кто общался с Праскухиным достаточно близко, чтобы знать про его настойку. И кто имел доступ к его каюте, пока он был на палубе или в бильярдной.
— Доступ имел любой, кто умеет открывать незапертую дверь, — вздохнул Буров. — Значит, начинаем осторожненько выяснять, с кем адъютант разговаривал в последние дни. О чём. Кому жаловался на астму. Кому показывал пузырёк.
— И заодно, — добавил Иван Павлович, — подумаем, кому выгодна смерть Симмонса. Не только из-за карточного долга.
— Кому выгодна? — переспросил Буров.
Иван Павлович пожал плечами. Ответа он не знал. Пока не знал.
По прежнему висел туман. Иван Павлович спустился в столовую первого-второго класса уже к концу завтрака. Народу было немного — карантин давал о себе знать. Пассажиры предпочитали отсиживаться по каютам, выходили только по необходимости. В зале царила та особенная, тягучая тишина, какая бывает на корабле, когда машина не работает и только редкие шаги да приглушённые голоса нарушают безмолвие.
Лена сидела за угловым столиком одна, перед ней стыла недопитая чашка чая и нетронутый кусок хлеба с маслом. Девушка смотрела в окно — на туман, мутную воду, да на низкое серое небо. Рыжие волосы её сегодня были стянуты в простой узел на затылке, под глазами залегли синие тени. Доктор заметил, что она даже не причесалась как следует — несколько прядей выбились из причёски и падали на щёки.
— Свободно? — спросил Иван Павлович, останавливаясь у стола.
Лена вздрогнула, обернулась. Увидела доктора — и лицо её чуть просветлело.
— А, Иван Павлович… Садитесь, конечно. Я уже завтракать заканчиваю, но вы не стесняйтесь.
— А вы почти и не начинали, — заметил он, усаживаясь напротив. — Хлеб не тронут, чай холодный. Нет аппетита?
Девушка виновато улыбнулась, отодвинула чашку.
— Верно, аппетита нет совсем. Всё думаю… о Джеффе.
— Понимаю.
— Вы знаете, — Лена понизила голос, — я всё никак не могу поверить. Вот он ходил по палубе, улыбался, фотографировал, говорил со мной по-английски, путал слова… А теперь его нет. И никто толком не объяснил, что случилось. Инфаркт, говорят. Но…
— Но? — мягко спросил Иван Павлович, подзывая стюарда.
— Но я не верю, — твёрдо сказала Лена. — Не верю, и всё. Не знаю… Может, я ошибаюсь. Но на душе кошки скребут.
Стюард подошёл, принял заказ: овсяную кашу, чай, бутерброд с сыром. Иван Павлович смотрел на девушку, размышляя, сколько можно ей сказать. С одной стороны — ей, как журналистке, не стоило знать про яд и убийство, чтобы ненароком не выболтала. С другой — она была свидетельницей последних дней Симмонса, могла что-то видеть, слышать, о чём даже не догадывается рассказать.