Страница 25 из 74
Глава 8
— Павел Сергеевич, к слову, о вашей тётушкиной травке… — осторожно произнес Иван Павлович. — Вы не могли бы мне показать это лекарство?
Праскухин насторожился, глаза сузились:
— Зачем?
— Понимаете, — доктор доверительно понизил голос, — у нас на пароходе, среди пассажиров третьего класса, есть один пожилой человек. У него тоже астма, и довольно тяжёлая. Спрашивал меня, чем можно облегчить приступы, а у меня, кроме адреналина, ничего нет. А адреналин — это на крайний случай, знаете ли, не на каждый день.
— И что? — Праскухин не понимал, к чему клонит доктор.
— А то, что, если ваша травка действительно помогает, я бы взял у вас немного — для этого пассажира. На всякий, как говорится, пожарный случай. А потом покажем в аптеке в Нижнем, пусть сделают похожую. Травница ваша далеко, а человеку страдать. Не по-товарищески как-то.
Праскухин колебался. Видно было — не хочется ему ни с кем делиться, ни показывать свои запасы. Но доктор смотрел открыто, доброжелательно, исключительно с заботой о больном.
— Ну, не знаю, — протянул адъютант.
— Пожалуйста, Павел Сергеевич, — мягко настоял Иван Павлович. — Я же не прошу у вас весь пузырёк. Небольшую горсточку, чтобы понять состав. Вы же военный человек, должны понимать — товарищеская взаимовыручка. Считай, если то случиться, вы жизнь человеку спасете.
— Ладно, — буркнул Праскухин. — Пойдёмте.
Капитан и доктор вышли следом за адъютантом в коридор. Праскухин шёл впереди, не оглядываясь.
Буров наклонился к самому уху Ивана Павловича и прошептал так тихо, что тот едва разобрал:
— Неужели он и есть? Тот самый? Отравитель?
— Посмотрим, — так же тихо ответил доктор. — Думал, не согласиться показать. А он… странно конечно, что он вот так признался, что у него вообще есть такое… Ну посмотрим. Будьте начеку.
— Уже, — шепнул капитан, незаметно показав пистолет в своем кармане.
Они замолчали. Шаги гулко отдавались в коридоре.
Каюта Праскухина оказалась на верхней палубе, ближе к носу — для военных отвели лучшее, что было на «Амазонке». Адъютант отпер дверь своим ключом, пропустил доктора и капитана внутрь.
Каюта была небольшой, но аккуратной. Койка застелена по-военному — простыня натянута, одеяло сложено уголком. На столе — книга, папиросы, спички. На вешалке — шинель и фуражка. Идеальный порядок.
Праскухин не стал ничего предлагать, не пригласил садиться. Сразу прошёл к койке, нагнулся и выдвинул из-под неё небольшой деревянный чемодан, обтянутый потрёпанной кожей. Щёлкнул замками, поднял крышку.
В чемодане лежало небогатое военное имущество: смена белья, носки, бритвенный прибор, мыло, несколько писем в конвертах, кошелёк. Адъютант принялся перебирать вещи — спокойно, без спешки.
— Сейчас, — пробормотал он. — Здесь где-то был… Тетка у меня, конечно, умеет в это дело. Однажды Чарского вылечила. Вы что, Чарского не знаете? Ну певец такой, известный. Про ямщика поет еще. Он проездом был в нашем городе. У него горло заболело, что даже петь невозможно было — квасу холодного перепил. Его сразу к моей тетке. Она пару капель того, пару капель сего — и вылечила! Он ей два пригласительных за это дал. Я с теткой ходил. Так пел — люстра дрожала! Так, сейчас найду пузырек этот…
Он вынул бельё, переложил письма, заглянул под бритву. Нахмурился.
— Тут же был… сейчас… закатился наверное…
Нахмурился еще сильней.
— Погодите…
Перерыл всё заново. Теперь уже быстрее, нервнее.
— Не может быть…
Праскухин встал на колени, вытащил чемодан полностью, вытряхнул содержимое на койку. Потряс пустой чемодан, заглянул под кровать, пошарил рукой.
Иван Павлович и Буров молчали.
— Нет, — сказал адъютант. Голос его сел. — Нет пузырька.
— Куда же он мог деться? — как можно спокойнее поинтересовался доктор.
— Не знаю! — Праскухин резко выпрямился, ударился головой о верхнюю полку, но, кажется, даже не заметил боли. — Был здесь! Точно был! Я перед отъездом сам клал. Вот сюда, в угол, между рубашками.
— Может, вы его переложили? — предположил Буров. — Или в другом месте оставили?
— Не перекладывал! — адъютант заметался по каюте, заглянул в тумбочку, под подушку, на полку над койкой. — Других мест у меня нет! Всё здесь!
Бледный, вспотевший, он остановился посреди каюты, тяжело дыша.
— Украли, — прохрипел он. — Украли пузырёк.
— Кто мог украсть? — мягко спросил Иван Павлович.
— Откуда я знаю⁈ — рявкнул Праскухин, почти выкрикнул. В голосе его слышалась растерянность, смешанная со страхом. — Я каюту никогда не запираю, когда на палубу выхожу. Мало ли кто зайти мог…
— Не запирали⁈ — удивился капитан.
— Ну да! — адъютант безнадёжно махнул рукой. — То есть… обычно запираю. Но иногда, на минуту, если в уборную… ну, мог и оставить открытой. Не думал я, что здесь шастают всякие!
Он опустился на койку.
— Как же я теперь, без лекарства то?
Буров переглянулся с доктором. Тот едва заметно покачал головой — мол, не сейчас.
— Не переживайте, что-нибудь придумаем, — ответил Иван Павлович. — Думаю, в аптечке сможем найти эфедрин. Без лекарств вы не останетесь.
— Что ж, Павел Сергеевич, — сказал капитан, — дело неприятное. Заявление писать будете?
— Какое заявление? — адъютант поднял голову. Глаза его лихорадочно блестели.
— О пропаже. Чтобы я знал и мог найти.
Праскухин помолчал, потом вдруг встал, оправил гимнастерку.
— Нет, — немного подумав, сказал он. — Никакого заявления. Пузырёк с травяной настойкой — невелика ценность, чтобы я заявления еще какие-то писал. Меня же мои товарищи засмеют. Ничего, как-нибудь перебьюсь.
— Но вы же говорили… — заметил Иван Павлович.
— Перебьюсь. До Нижнего недолго.
Праскухин подошёл к двери, открыл её, давая понять, что разговор окончен.
— Простите, товарищ доктор, что не смог вам помочь. С пассажиром вашим… что ж, пусть лечится тем, что есть.
Иван Павлович кивнул. Буров вышел первым, доктор — следом.
Они отошли подальше от каюты Праскухина, завернули за угол, где никого не было. Капитан остановился, привалившись плечом к переборке, и достал кисет с махоркой. Пальцы его слегка подрагивали — то ли от холода, то ли от напряжения.
— Ну, Иван Павлович, — сказал он, не глядя на доктора, сворачивая самокрутку. — Что скажете?
— Скажу, что тут что-то не так, — ответил Иван Павлович, понизив голос. — Слишком всё… топорно, что ли. Или наоборот — слишком хитро. Не пойму.