Страница 27 из 74
— Леночка, — осторожно начал он, — а вы в тот вечер, когда Джефф… когда он умер, — поправился доктор, — вы были в бильярдной?
— Я рано ушла к себе. Устала очень. Джефф говорил, что его пригласили поиграть с военными. Он очень гордился, что выигрывает. Смеялся, говорил, что русские офицеры азартные, но не очень удачливые. Впрочем, если бы не замена каюты, то и игры никакой не было.
— Постойте, что? — насторожился Иван Павлович. — Какая замена каюты? О чем вы?
— Да говорю, что если бы Джефф не попросил поменять ему каюту, то не встретил бы этих военных, с кем сел играть. Они попались ему в коридоре, познакомились. Они помогли перенести ему вещи. Так и сошлись — у кого-то из военных карты игральные из кармана выпали. Начали говорить…
— Лена, постойте, — мягко перебил ее доктор. — А почему Джефф поменял каюту?
— Ну, я не знаю точно. У него кажется, двухместная была, с каким-то соседом. А Джефф сказал, что не хочет никого стеснять, да и сам привык один. А может неприятен сам сосед был. Тут ведь сами знаете, как бывает, подселят с каким-нибудь бузотером и слушай его пьяные вопли всю поездку. Вот и попросил сменить. И ему пошли навстречу, потому что он иностранец, приглашённый специалист.
— Лена, а с кем его поселили изначально? Он не говорил?
— Говорил, но я не запомнила фамилию. — Девушка наморщила лоб, пытаясь вспомнить. — Какая-то русская фамилия… Что-то на «К», кажется. Или на «П». А что? Разве это важно?
— Возможно, пустяк, — сказал доктор. — А вы не помните, при вас он менял каюту? Или рассказал уже потом?
— Потом. Когда мы завтракали на следующий день после посадки. Он сказал, что они с капитаном договорились, и его переселили. Ну, в ту самую, в которой он… — Лена запнулась, не договорив.
Иван Павлович почти не слушал. Мысли его забегали, лихорадочно перебирая варианты. Американец поменял каюту. Не хотел жить с кем-то одним. Отказался от соседа. Какого соседа? Кто должен был жить с ним в двухместной каюте? Может быть, его убийца?
— Иван Павлович, — Лена посмотрела на него с тревогой, — у вас лицо странное. Я что-то не то сказала?
— Всё то, Леночка, — ответил он, заставив себя улыбнуться. — Всё то. Просто врач должен знать, в каких условиях жили его пациенты. Гигиена, понимаете… Вдруг в той первой каюте была сырость или плесень. Могло повлиять на сердце.
— А-а, — протянула девушка, явно не удовлетворившись объяснением, но спорить не стала.
Иван Павлович поднялся.
— Вы доедайте, Лена. А мне пора.
Он почти выбежал из столовой.
Капитана Бурова он нашёл на мостике. Тот стоял у окна, глядел в туман, дымил самокруткой. Увидев запыхавшегося доктора, удивлённо поднял бровь.
— Иван Павлович? Что-то стряслось? Опять больные?
— Хуже, Степан Лукич, — выдохнул доктор, оглядываясь — нет ли лишних ушей. — Я сейчас говорил с Леной. Она обронила одну фразу.
— Какую?
— Американец поменял каюту. Сразу после посадки.
Буров нахмурился.
— Поменял? На какую?
— С двухместной на одноместную. Ту самую, в которой его нашли мёртвым. А до того его хотели поселить с кем-то другим.
Капитан крякнул, почесал затылок под фуражкой.
— Ну, бывает. Пассажиры иногда просят поменять. По капризу, по здоровью, по разным причинам. Американцу, может, не хотелось с кем-то делить каюту. Особенно с незнакомцем. Я б тоже, на его месте, попросил. Порой такие стервецы попадаются.
— И вы не знаете, с кем его хотели поселить?
— Должен бы знать, но сейчас и не вспомню. — Буров потёр лоб. — Посадкой занимался старпом. Это Мещеряков распределял пассажиров по каютам. Спросим у него — он должен помнить. Или в судовых документах посмотрим, там всё записано.
— Но почему американец не захотел ехать именно с этим человеком? — начал вслух рассуждать доктор, когда они пошли к Мещерякову. — Может, он его знал? Или чувствовал опасность?
— А может, просто не хотел никого стеснять, как Лена сказала, — пожал плечами Буров. — Вы, Иван Павлович, не горячитесь. Поменял каюту — не значит, что ему грозила смерть.
— Но теперь у нас появляется новый подозреваемый, — твёрдо сказал доктор. — Тот, с кем Симмонс отказался жить. У него могла быть обида. Или — если он замышлял убийство с самого начала — ему пришлось менять план, когда американец переехал. Но он всё равно его осуществил.
Капитан докурил, затушил окурок.
— Логика в этом есть, — признал он. — Пойдёмте к Мещерякову. Спросим, с кем должен был жить американец.
Они вышли с мостика и направились к каюте старшего помощника.
— Иван Павлович, — вдруг сказал Буров, шагая по коридору, — а ведь если окажется, что тот, потенциальный сосед американца, — наш адъютант Праскухин? Тогда что?
— Тогда версия, что Праскухин убил из-за карточного долга, получает новое, гораздо более сильное подтверждение, — ответил доктор. — Он должен был жить с американцем в одной каюте. Но Симмонс попросил переселить. Праскухин остался один и обиделся. Потом — проигрыш в карты, вспышка гнева. А у него уже была с собой красавка — от астмы. Зачем покупать яд, когда он уже есть под рукой?
— И тогда убийство становится делом случая, — заметил капитан. — Не спланированным, а случайным. Вспылил, подсыпал… Или подсыпал, а потом, когда американец умер, испугался и избавился от пузырька.
— Всё может быть, — кивнул Иван Павлович, ускоряя шаг. — Поэтому нам нужно знать: кто тот человек, которого американец отверг?
Они завернули за угол.
Каюта Мещерякова была с краю, с табличкой «Старший помощник». Буров коротко постучал и, не дожидаясь ответа, открыл дверь.
Мещеряков оказался в каюте — сидел за столом, что-то писал в судовом журнале. Увидев капитана и доктора, он приподнялся было, но Буров махнул рукой:
— Сиди, Аркадий Юрьевич. Вопрос есть.
— Слушаю, товарищ капитан.
— Ты посадкой пассажиров занимался? Распределял по каютам.
— Так точно, — Мещеряков отложил перо. — А что стряслось?
— Американец, Симмонс. Он каюту менял. Расскажи, что там случилось.
Старпом наморщил лоб, припоминая.
— Да, был такой случай. Он ещё при оформлении сказал, что хотел бы одноместную. А у нас свободных одноместных, сами знаете, почти нет. Я ему предложил люкс, но он отказался — дорого, говорит. Пришлось идти навстречу — иностранец всё-таки, приглашённый специалист. Я переселил его из пятнадцатой в пятую. Пятнадцатая у нас двухместная, а пятая — одноместная.