Страница 52 из 62
Глава 26. Папа
Радана
Машина, которую Игорь Аполлонович выдал нам, была старой, видавшей виды «Нивой». Она рычала так, словно вот-вот развалится, но ехала уверенно, цепляясь колесами за заснеженный асфальт. Карим хотел поехать со мной, но я запретила. Он нужен был здесь, чтобы вместе с боссом продумать детали проникновения на завтрашний вечер. Мы обменялись быстрыми взглядами, и в его глазах я снова увидела то же, что и в подвале: страх отпустить и решимость довериться. Он кивнул, и я уехала.
Выйдя из машины, я заметила неподалеку припаркованный темный седан с тонированными стеклами. Сердце кольнуло тревогой. Слова Карима о том, что за местом, где живет мой папа, могут следить, въелись в память.
Я не пошла к главному входу. Вместо этого, обогнув здание, я нашла служебный вход, где курили санитарки. Моя форма, найденная в гараже Аполлоновича, была похожа на форму какого-нибудь мелкого обслуживающего персонала. Я задержалась в тени, наблюдая. Когда одна из женщин, погасив сигарету, направилась внутрь, я двинулась следом. Я пробиралась, стараясь держаться подальше от камер и постов охраны. Я знала это место как свои пять пальцев — за последние два года я была здесь десятки раз, но сейчас я чувствовала себя врагом, пробирающимся во вражеский тыл.
Внутри я быстро нашла кладовую с чистой формой. Схватив халат и шапочку, я скользнула в пустую палату и переоделась. Через пять минут из дверей рекреационной вышла медсестра в накрахмаленном халате, с низко надвинутой на лоб шапочкой и папкой в руках. Я миновала пост охраны, опустив голову, делая вид, что паркет на полу дико интересный. Сердце колотилось, но никто не окликнул меня.
Поднявшись на третий этаж, я на мгновение остановилась у двери в отделение. Мой папа здесь уже почти два года. Каждый мой визит был маленькой пыткой, каждый раз я надеялась, что этот будет другим. Но надежда умирала с каждым новым «Здравствуйте, вы кто?»
Я вошла в отделение, в коридоре пахло лекарствами и чем-то приторно-сладким. Папина палата была в конце. Я шла медленно, чувствуя, как к горлу подступает ком.
«Дамир Оспанов», было написано рядом с дверью в палату. Собравшись с духом, я вошла.
Он сидел в кресле у окна, глядя на падающий снег. Такой же прямой, как и всегда. Даже болезнь не смогла сломить его осанку. Седая голова чуть склонена набок, руки спокойно лежат на подлокотниках. Он выглядел как статуя — символ ушедшей эпохи.
— Папа, — позвала я тихо, подходя ближе.
Он не обернулся. Я подошла, опустилась на корточки перед ним, заглядывая в лицо. Его глаза, когда-то зоркие и цепкие, смотрели сквозь меня в окно. Моргнув, он заметил, что не один.
— Здравствуйте, — сказал он вежливо, как незнакомому человеку. — Вы ко мне?
Внутри всё оборвалось. Но я заставила себя улыбнуться, взять его за руку. Кожа у него была сухая и тонкая, как пергамент.
— Да. Я к вам. Меня зовут Рада. Я… я пришла навестить вас.
— Рада? — Он нахмурился, пытаясь вспомнить. — Хорошее имя. Радость. А вы кто будете?
Я сжала его руку крепче, чувствуя, как слезы обжигают глаза, но запрещая себе плакать. Сейчас было не время для слез.
— Я журналистка, — сказала я, решившись на импровизацию. — Я пишу статью о ветеранах полиции. Мне сказали, что вы были лучшим оперативником в своем отделе.
Он усмехнулся — той самой усмешкой, которую я помнила с детства, когда он рассказывал о своих делах за ужином.
— Лучшим? Может быть. Дела у нас были серьезные. Не то что сейчас. Сейчас одни… — он запнулся, подбирая слово, — менеджеры. А тогда были оперативники.
— Я знаю. Вы служили с Корецким Игорем Аполлновичем. Помните такого.
По его взгляду я поняла, что он углубился в прошлое, которое на самом деле было для него прямо сейчас настоящим.Лицо его напряглось, в мутных глазах вдруг начало проступать что-то осмысленное.
— Аполлоныч! Конечно. Вчера его видел. Самый честный из всех. — Папа поднял на меня глаза, и на мгновение я снова увидела в них того человека, которым он был: сильного, уверенного, ничего не боящегося. — Аполлонович никогда не брал взяток. Ни копейки. За это его и не любят.
— Папа, — сорвалось с моих губ, но он не обратил внимания на слово.
— Его чуть не уволили недавно. За принципиальность. Но мы его прикрыли. Я, полковник Садыков, майор Ким… Мы знали: если честных станут давить, то кто останется? Только те, кто торгует законом.
В его голосе звучала такая ясность, такая уверенность, что у меня перехватило дыхание. Это был не провал памяти. Это была та самая, глубинная суть, которую болезнь не смогла стереть.
— Папа, — повторила я, уже не сдерживаясь. — Мне нужна помощь. Игорю Аполлоновичу нужна помощь. Есть люди, которые… которые продали всё. И они творят страшные вещи. Нам нужен кто-то, кому можно верить. Кто не продался.
Он смотрел на меня долгим, пронзительным взглядом. Я вдруг поняла, что в этом взгляде не было ни капли безумия. Только большая, тяжелая мудрость прожитых лет.
— Садыков, — сказал он твердо.
Я слышала от него это имя. Генерал-майор в отставке Садыков. Но папа сказал:
— Майор Садыков. Он не из тех, кто торгует честью. — Папа вдруг схватил меня за руку, сжал с неожиданной силой. — Передай ему, что Дамир Оспанов просит. Скажи, что пришло время платить долги. За всех, кто остался честным.
Я кивнула, боясь вымолвить слово. В горле стоял ком.
— Передай Игорьку, — голос отца стал тише, глаза снова начали затуманиваться, как будто он уходил обратно в туман своей болезни, — что я еще помню про рыбалку. Я обязательно схожу.
Он отпустил мою руку и снова повернулся к окну. Я стояла на коленях, глядя на его профиль, и чувствовала, как слезы текут по щекам. Я не вытирала их.
— Спасибо, папа, — прошептала я.
Он не ответил. Может быть, уже не слышал.
Я быстро вышла из палаты, на ходу вытирая лицо. В коридоре я столкнулась с медсестрой, которая с подозрением посмотрела на мое заплаканное лицо и взглядом стала рыскать по груди — искала бейдж.
— Вы к кому? — спросила она строго.
— К Оспанову, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я из социальной службы. Всё в порядке.
Она хотела спросить еще что-то, но я уже двинулась к лестнице, не оборачиваясь. Забрав пуховик из подсобки, я накинула его поверх халата, вышла через другой выход — в аптеку, а оттуда, через двор, на параллельную улицу. Седан у главного входа все еще стоял. Я обошла его широкой дугой, утопая в сугробах, и только через два квартала позволила себе выдохнуть.