Страница 21 из 84
Лопата стояла низко, почти у самой земли, так что укладывать было удобно — не надо тянуться вверх. Я аккуратно выравнивал ряды, чтобы книги лежали плотно и не разлетелись на ходу. Вначале — самые толстые, энциклопедии формата А4, потом — справочники поменьше. Щели затыкали брошюрами и журналами по технике, найденными тут же.
Когда лопата наполнилась почти доверху, я прикинул, не взять ли ещё одну стопку, но места уже не осталось.
— Больше не лезет.
Дядя Саша кивнул. Мы забрались в кабину, и погрузчик, рыча, покатился дальше.
Немного проехав, буквально пол квартала, на перекрёстке я заметил вывеску, висевшую на одной петле. «Краеведческий музей». Здание было старым, купеческой постройки, с лепниной по фасаду и выбитыми окнами первого этажа.
— Заглянем? — предложил дядя Саша.
Я кивнул, и мы остановили погрузчик. Музей встретил нас хаосом. Витрины были разбиты, всё, что можно было унести, — унесли. То, что нельзя, — растоптали, сломали, опрокинули.
Мы прошлись по залам. В одном из них, видимо, была экспозиция крестьянского быта. Деревянные прялки валялись на полу, некоторые расколоты — скорее всего, их просто отшвырнули в сторону, когда искали что-то более ценное. Глиняные горшки и крынки превратились в черепки. Кто-то не поленился растоптать каждый. Чугунные утюги и ухваты не тронули, но раскидали по углам, словно мусор.
В следующем зале, где раньше, судя по табличкам, выставляли археологические находки, зияли пустые постаменты. Каменные топоры, наконечники стрел — всё исчезло. Стеклянные колпаки, под которыми лежали мелкие экспонаты, разбили, а сами экспонаты украли.
В зале природы царило жуткое запустение. Чучела зверей — лисы, волка, медведя — повалили, шкуры на них порвали, стеклянные глаза выковыряли. Из одного медведя торчали пружины. Кто-то проткнул его ножом ради забавы. Птиц в витринах лишили перьев, часть просто смахнули на пол, и они лежали растоптанные, вперемешку с осколками.
— Мамаево побоище, — пробормотал дядя Саша, перешагивая через остатки деревянного ткацкого станка.
— Ага. Всё ценное унесли, остальное сломали.
Мы прошли в зал воинской славы. Там было ещё хуже. Муляжи оружия, учебные гранаты, противогазы — всё, что могло сойти за настоящее, исчезло. Манекены опрокинули, с них сорвали гимнастёрки и шинели. Ордена и медали из витрин, даже муляжные, пропали.
— Вот это рвение, — хмыкнул дядя Саша. — Как будто золото искали.
— Искали всё, что можно продать или использовать. А остальное — от злости.
Я оглядел разгромленный музей и понял, что здесь нам ловить нечего. Всё ценное отсюда уже вынесли. Осталась только память о том, что было, да и та изуродованная, поруганная. Мы развернулись и пошли обратно к погрузчику. На душе было гадко.
Следующей остановкой стал киоск «Газеты и журналы». Я заметил его на углу, когда мы уже почти проехали мимо. Уже стемнело, так что осматривали с фонариком. Луч выхватывал из темноты мокрые, слипшиеся пачки журналов, разбухшие от воды газеты, какие-то открытки. Всё это после недавнего потопа превратилось в бумажную кашу. Целью моей были не газеты, разумеется. Я искал карту города. В библиотеке не нашёл, в торговом центре — тоже. А здесь, едва заглянув под прилавок, почти сразу обнаружил то, что нужно. Сложенный в несколько раз большой лист, упакованный в целлофан. Повезло. Единственная вещь во всём киоске, оставшаяся сухой.
Мы забрались в кабину. Я разложил карту на коленях, дядя Саша посветил фонариком. Вдвоём принялись соображать, где мы сейчас находимся. Водили пальцами по линиям улиц, сверялись с ориентирами.
— Вот, — ткнул я в прямоугольник с подписью «Завод „Спецприцеп“». — Наша первая цель. От неё пляшем.
Дядя Саша кивнул. Повёл пальцем в сторону, нашёл поликлинику. Потом — железнодорожный узел. Он и на карте был огромен: целая паутина путей, занимавшая весь правый край листа. Как я не заметил его с воздуха — непонятно. Может, принял за склады или промзону. Потом отыскали библиотеку, музей — все наши сегодняшние точки легли на карту одна за другой. Я достал ручку, обвёл каждую точку кружком, поставил пометки, понимая что по сути эта карта стала нашим главным трофеем за день.
Дальше ехали уже не петляя — карта работала. Дядя Саша вёл погрузчик уверенно, сверяясь с моими указаниями, и через полтора часа мы выбрались к знакомому забору завода. Здесь во всю кипела работа. Прожекторы на треногах заливали двор белым светом. Грузчики таскали ящики, в цехах гудела техника, кто-то руководил погрузкой.
Нас встретил Олег. Он вышел из-за угла административного корпуса, кутаясь в тёплую куртку, хотя вечер был не холодный. Руки он засунул глубоко в карманы, воротник поднял до ушей.
— Ну, как тут? — спросил я, спрыгивая с подножки.
— Одну колонну уже отправили, — доложил Олег. — Сейчас демонтируем оборудование в цехах. К утру ещё одна колонна придёт, на этот раз побольше. Отправили пару экскаваторов, погрузчик и автокран. Экскаваторы ушли своим ходом, кран тащили погрузчиком — не завёлся, сволочь.
— Как самочувствие? — спросил я, заметив, что он ёжится.
— Зябко, — ответил Олег и поплотнее запахнул куртку.
— А эти? — я кивнул на группу немцев, тащивших носилки с каким-то станком.
— Да что им будет? — Олег усмехнулся. — Дохлых пока нет. Работают, не жалуются. Трижды перерывы были, два раза кормёжка. Чё б не жить?
— А радиация?
Олег посмотрел на меня, потом на немцев, потом снова на меня и усмехнулся.
— А они знают, что это такое?
Мы втроём прошли в бытовку, где Олег обустроил что-то вроде штабного уголка. Столом служил перевёрнутый ящик, сиденьями — такие же ящики поменьше. Олег накрыл «по-походному»: кипяток, подогретый на горелке, растворимый кофе из армейских пайков, консервы оттуда же, галеты. Дядя Саша тут же плеснул себе в кружку, я последовал его примеру.
Размачивая в кофе галету, вкратце рассказал про железнодорожный узел. Олег слушал молча, помешивая подогревающиеся консервы в жестяной банке. Когда я закончил, он поднял глаза.
— Реально ветку протянуть? — спросил я.
Олег пожал плечами.
— А почему не реально? Техника есть, люди есть. Рельсы, шпалы — вон они, готовые лежат. Знаешь как БАМ строили? Там вообще почти всё на своём горбу вытягивали. А с техникой — почему нет-то?
Он отхлебнул кофе, прикидывая что-то в уме.