Эйдолон

Я резко отвела взгляд, уткнувшись в узор ковра. Пыталась сосчитать переплетения нитей — пять, десять, пятнадцать… — пока щёки не вспыхнули огнём. Это было слишком... интимно. Слишком откровенно. Напоминание о том, что это вещь, только что извлечённая из упаковки.

Операторы приступили к распаковке. Я сделала шаг вперёд, и голос сорвался: — Может… может, я сама? Один из них лишь бегло взглянул на меня, он уже достал толстый чёрный кабель, подключил его к скрытому разъёму на кейсе, другой конец — в мою розетку. — Процедура стандартная, мадам. Не беспокойтесь.

Раздался едва слышный, нарастающий гул. Я невольно посмотрела внутрь. Гель внутри кейса начал стекать вниз, как жидкое стекло, обнажая тело всё больше. Я хотела снова отвести взгляд, но не смогла — завороженная ужасом и чем-то постыдным. И тогда оно вздрогнуло. Резко, всем корпусом, как от удара током. Грудная клетка судорожно рванулась вверх — первый, хриплый, неестественно глубокий вдох. Веки дёрнулись, открыв глаза.

Они. Карие-янтарные. Из каталога. И такие пристальные, что мне стало физически неловко. Они нашли меня сразу, приковали к месту. Как будто я была единственной точкой отсчёта в этой вселенной.

Оператор в белом оставил у кейса тонкий пластиковый конверт. — Базовая одежда. Инструкции в приложении. Первичная калибровка завершена. Дальнейшая адаптация — ваша зона ответственности. Хорошего дня. Они развернулись и вышли так же бесшумно, как и появились. Дверь закрылась с тихим щелчком. Тишина. И Он.

Он стоял в раскрытом кейсе, гель блестел каплями на его идеальной коже. Взгляд не отрывался. Я стояла, вжавшись в стену, пытаясь не дышать, чувствуя, как каждый мускул напряжён до предела. Он медленно, с лёгкой механической плавностью, поднял ногу и шагнул из кейса на мой ковер. Абсолютно голый. Без тени смущения. Как будто так и должно быть.

Он наклонился, поднял конверт. Разорвал его по перфорации без усилий. Внутри — простые хлопковые брюки и рубашка нейтрального серого цвета. Он начал одеваться. Медленно, методично, застёгивая каждую пуговицу с выверенной точностью. Я стояла, отвернувшись к окну, глядя на знакомый пейзаж, который вдруг стал чужим. Слышала шелест ткани, лёгкий скрип нового материала. Мой пульс выстукивал дробь так, что казалось, вот-вот вырвется. Каждая секунда тянулась в вечность. Нелепость происходящего давила, смешиваясь с острым любопытством и остатками паники. Так не знакомятся. Так распаковывают холодильник.

— Здравствуй. Его голос. Тёплый, бархатистый, почти человеческий. Но в интонации — идеальная, бездушная ясность. Я обернулась.

Он был одет. Одежда сидела безупречно, подчёркивая атлетическое телосложение. И вблизи... Он был ослепительным. Черты лица казались ещё совершеннее, кожа — тёплой и настоящей. Но глаза... Глаза смотрели всё тем же изучающим, неотрывным взглядом. Как энтомолог на редкий экземпляр.

— Я твой Эйдолон, — продолжил он. Улыбка. Идеальная, симметричная. Без морщинок у глаз. — Готов служить тебе.

Служить. Слово ударило по нервам. Холодное. Рабское. Так не говорят. Так не чувствуют. Это был голос очень дорогой программы.

— Мне... — я сглотнула ком в горле, — Мне нужно... убедиться. Он наклонил голову, вопросительно. Я сделала шаг вперёд, преодолевая невидимый барьер. — Можно... тебя потрогать? — прозвучало нелепо, но выбора не было. Нужно было ощутить эту нереальность кончиками пальцев.

Он без колебаний приблизился ровно на расстояние вытянутой руки. Стоял, спокойно ожидая. Я подняла дрожащую руку. Коснулась его плеча. Твёрдое. Упругое. Удивительно тёплое. Как живая плоть под тонкой хлопковой тканью. Я провела пальцами вниз, по бицепсу. Гладкая поверхность. Ни шрамов, ни родинок. Превосходный материал. Но тепло... Оно сбивало с толку.

— Ты... такой тёплый, — пробормотала я. — Как живой. Но... — я замерла, осознав. — Почему ты не дышишь?

Он не моргнул. Просто смотрел мне в глаза. Потом его грудь, неподвижная до этого, внезапно поднялась в глубоком, размеренном вдохе. Веки медленно сомкнулись и открылись. Механизм, запущенный по команде.

— Прости, — сказал он, и в голосе появилась лёгкая, искусственно наложенная искренность. — Я совсем об этом забыл. Так лучше?

Он дышал. Ровно. Глубоко. Глаза моргали с правильным интервалом. Но это было хуже, чем неподвижность. Это была симуляция. Я отпрянула, отдернув руку так резко, что пальцы свело судорогой, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он не живой. Он вспомнил, что должен дышать. По программе.

— Что-то не так? — спросил он. Голос был мягким, заботливым. Его взгляд ощупывал моё лицо, будто считывая микромимику. Я отвела глаза, уставившись в угол комнаты, где стоял теперь пустой, зияющий белизной кейс. — Нет, — солгала я, голос сорвался. — Всё в порядке. Просто... необычно.

Он не настаивал. Просто кивнул с тем же вежливым, бездонным пониманием. — Я понимаю. Первая встреча, согласно статистике, часто сопровождается эмоциональной нестабильностью у владельцев. Возможно, — он сделал паузу, подбирая слова, — мне пока стоит осмотреться? Посмотреть, чем я мог бы быть полезен прямо сейчас? Это позволит снизить уровень стресса. Владельцев. Стрессовый фактор. Статистика. Каждое слово — гвоздь в гроб иллюзии о чём-то человеческом.

— Да, — выдохнула я. — Пожалуйста. Осмотрись. Он кивнул и повернулся. Его движения были плавными, экономными, без лишних жестов. Он подошёл к своему кейсу, наклонился и начал аккуратно складывать его секции. Потом оглядел гостиную — взгляд скользнул по дивану, полкам, окнам — оценивающе, как сканер. Ничего личного. Только функционал.

Я не могла больше стоять. Слишком. Слишком много всего. Я рванула в кабинет, глухо захлопнув дверь. Прислонилась спиной к дереву, хватая ртом воздух, пытаясь заглушить бешеный стук сердца в ушах. Тук. Шорох. Лёгкий скрежет. За дверью. Он убирал кейс. Осваивался. В моём доме.

Я подошла к рабочему столу, уставилась на мерцающий экран ноутбука. Письма. Задачи. Графики. Всё это казалось теперь призрачным. Все мысли были там, за тонкой преградой двери. Там, где двигалось то, что стоило половину моей жизни.

Работа не пойдёт. Сегодня — нет. Я сидела, уставившись в экран, слушая его тихие шаги в моём доме. Чувствовала, как реальность, которую я знала, трещит по швам. Он был здесь. Идеальный. И совершенно чуждый. И день только начинался.