Страница 26 из 88
Глава 8
Мы сидели молча, слушая как негромко тикают часы на моей руке. Где-то за стеной возились сёстры, звякали инструменты, хлопали двери. Но здесь, в этой крохотной комнатке, время будто застыло.
Дядя Саша лежал на кушетке. Ни движения, ни звука. Только серое лицо и синие губы.
Через час Леонид завозился.
— Пойду, — сказал он, поднимаясь. — Разомнусь.
Он взял костыль, вышел, прикрыв дверь. Я остался один. Смотрел на дядю Сашу, на его руки, сложенные на груди. Вспоминал, как он учил меня взлетать на «кукурузнике». Как ругался, как курил, не обращая внимания на запреты врачей.
— Давай, — сказал я вслух. — Давай, старый.
Ничего не произошло.
Леонид вернулся через десять минут.
— Холодно на улице, — сказал он, садясь на табурет.
— Тут тоже не жарко. — отозвался я.
Помолчали. Леонид почесал подбородок под бинтами.
— Слушай, — сказал я. — Помнишь в самом начале мужики на буханке пропали? Машину тогда ещё нашли, а люди словно растворились. Ни следов, ничего.
Леонид задумался, потирая переносицу.
— Помню, конечно. Ещё шумели тогда, искали. Так и не нашли.
— А парень там был, Пашкой звали, с второй улицы. Семонов, кажется. Такого не помнишь?
Леонид нахмурился, покрутил головой, будто перебирал в памяти старые лица.
— Семеновых знаю. Там их двое, братья. Но Пашку… — он замолчал, пожал плечами. — Не помню. Может, и был такой. А что?
— Да так, — я отвёл взгляд. — Ничего серьёзного. Вспомнилось что-то…
Леонид посмотрел на меня, но спрашивать не стал. Только бинты на лбу шевельнулись — бровь поднял.
— Странный ты сегодня, — сказал он.
Я кивнул, не отвечая. Леонид посидел ещё немного, потом снова завозился.
— Пойду, — сказал он. — Ещё разомнусь. Нога затекла.
— Иди.
Он взял костыль, вышел. Дверь за ним закрылась. Я остался один.
Тишина. Только часы на руке тикают — тик-так, тик-так. Дядя Саша лежит неподвижно, и комната будто сжимается вокруг, становится всё меньше, темнее. Веки тяжелеют. Я борюсь со сном, но сил нет.
Потом вдруг понимаю, что уже не в комнате.
Вокруг руины. Знакомые, серые, присыпанные снегом. Та же больница, что была в замёрзшем городе. Только теперь она почти перестала существовать. Стены осели, пробитые снарядами «Ударников». Крыша провалилась. Окна выбиты, из проёмов торчат обгоревшие перекрытия. Всё застыло, замерло, покрыто инеем.
Я стою на том месте, где был склад. Вокруг — разбитые танки. Пять машин, которые ушли с нами. Они стоят в ряд, как на параде, только теперь это парад мертвецов. Корпуса почернели от огня, башни пробиты, гусеницы размотаны. У некоторых нет башен совсем — их снесло подрывом боекомплекта. Дым не идёт — всё давно прогорело. Только гарь въевшаяся в снег.
Людей не видно. Ни наших, ни тех, в серой форме. Они ушли. Забрали своих, забрали технику, что уцелела. Может, забрали и наших — тех, кто выжил. А может, бросили здесь. Не знаю.
Я поднимаюсь выше. Плыву над руинами, над разбитой техникой, над пустыми улицами. Ветер не чувствуется, холод не пробирает — я здесь не совсем настоящий. Просто смотрю.
В километре отсюда, за плотной застройкой, виднеется ещё одна база. Я узнаю её не сразу — она замаскирована, спрятана между высотками. Ангары, техника, вышки. Но это не та база, которую мы атаковали. Другая. Большая. Оттуда нанесли ответный удар. Я понимаю это сразу, как только вижу. Те, кто был в больнице, в той, первой базе, были в шоке и панике. Они не успели организовать оборону. А эти — ждали. Навели дроны, засекли наши танки, ударили. У них всё было готово.
Я смотрю на эту базу, и внутри поднимается злоба. Но сделать ничего не могу. Я здесь не для этого.
Взгляд цепляется за движение. Слева, в нескольких кварталах. Группа людей в камуфляже, человек десять, окружает высотку. Девятиэтажка, панельная, с чёрными провалами окон. Они рассредоточились, перекрыли выходы. Двое заходят в подъезд. Остальные держат двор на прицеле.
Я чувствую. Не вижу — чувствую. Там, внутри, свои. Те, кто выжил после боя. Те, кто не успел уйти к порталу. Сердце — если оно у меня сейчас есть — начинает биться быстрее.
Я лечу к высотке. Сквозь стены, сквозь перекрытия — всё равно. Останавливаюсь у окна на девятом этаже.
Квартира разбита. Дверь сорвана, мебель перевёрнута, на полу битое стекло. В углу, у стены, жмутся четверо.
Олег сидит на полу, прислонившись спиной к стене. Лицо серое, губы синие, руки трясутся — он дрожит, крупно, мелко. Дышит часто, будто не может надышаться. Я знаю что для него холод. В сером мире зима, а для Олега зима — это ад. Побочный эффект мутации. Кровь не греет. Внутренний огонь, который должен жечь, почему-то не зажигается.
Рядом с ним командир танкистов, штабс-капитан Борисов. Тот, что вёл пятую машину. Он ранен — рука перевязана тряпкой, на груди тёмное пятно. Дышит тяжело, с хрипом. Ещё двое — молодые, я их не знаю. Один лежит, второй сидит, обхватив голову руками.
Живы. Все четверо живы.
Снизу доносится топот. Много ног. По бетонной лестнице поднимаются враги. Я слышу их шаги, слышу, как перекликаются, как лязгает оружие. Олег тоже слышит. Он поднимает голову, смотрит на дверь. Лицо его напряжено, но страха нет. Только усталость и холод.
— Встать сможешь? — спрашивает штабс-капитан.
— Смогу, — отвечает Олег. Голос севший, хриплый.
Он пытается подняться, но ноги не слушаются. Падает, опирается на руки. Дрожит.
Я смотрю на это, и внутри меня что-то обрывается. Они не сдадутся. Будут стрелять до последнего. И их убьют. Всех четверых. А Олега — если поймут, кто он, что он, — сделают подопытным кроликом. Будут колоть, резать, смотреть, как он воскресает.
Топот приближается. Шестой этаж. Седьмой. Восьмой.
Я лечу вниз. Сквозь лестничные пролёты, сквозь бетон. Оказываюсь перед группой — человек восемь, все в камуфляже, с автоматами. Они идут плотно, уверенно. У головного — пистолет-пулемёт, у остальных — короткие автоматы. Снаряжение новое, не рваное, не драное. У них есть патроны, есть еда, есть техника. Они — армия. А те, наверху, — дичь.
Я выхожу перед ними.
Они не видят меня. Проходят сквозь. Я — тень, призрак, ничего больше. Но что-то меняется. Головной замедляет шаг, оглядывается. Дёргает плечом, будто отгоняет наваждение.
Они поднимаются выше. Девятый этаж. Я лечу за ними. Останавливаюсь перед дверью, за которой Олег.
Головной толкает дверь ногой. Она открывается с протяжным скрипом. Он входит первым. За ним — остальные.