Страница 27 из 88
Я смотрю на Олега. Он стоит, опираясь о стену. В руке — пистолет. Ствол смотрит в пол, но палец на спусковом крючке. Командир рядом, тоже с оружием. Двое других за ними.
Всё. Сейчас начнётся стрельба. Они не успеют выстрелить — их перебьют. А тех, кто выживет, повяжут.
И я делаю то, что не планировал. То, что не умею. То, что, наверное, не должен уметь.
Я бросаюсь на головного.
Не знаю, как. Не знаю, почему. Просто повинуюсь порыву, который сильнее меня. Я хватаю его за голову — и чувствую. Чувствую пальцы, чувствую сопротивление, чувствую хруст шейных позвонков под руками. Он падает, даже не вскрикнув.
Второй оборачивается. Видит, как падает командир, видит меня — полупрозрачного, мерцающего, вынырнувшего из пустоты. Глаза его расширяются, рот открывается, но крик не успевает сорваться. Я ломаю ему шею.
Третий. Четвёртый. Пятый.
Я двигаюсь быстрее, чем они успевают понять. Быстрее, чем они успевают вскинуть оружие. Хруст, хруст, хруст. Тела падают на бетонный пол, как мешки.
Шестой бросает автомат, пытается бежать. Я настигаю его у двери. Он оборачивается, видит моё лицо — и я вижу его лицо. Молодое, испуганное, белое. Губы шевелятся: «Ноу, плиз».
Я сворачиваю ему шею.
Седьмой успевает выстрелить. Пуля проходит сквозь меня, ударяет в стену. Я не чувствую боли. Хватаю его за горло — пальцы смыкаются. Он хрипит, бьётся, но я держу. Ещё секунда — и всё кончено.
Восьмой.
Я поднимаю голову. В коридоре никого. Только тела в камуфляже, распластанные на бетоне. Ни одного выстрела — только один, который ушёл в стену.
Тишина.
Я оборачиваюсь. В дверях квартиры стоит Олег. Он смотрит на меня. В его глазах — удивление, непонимание, страх. Он видит меня. Настоящего, не призрака. Я знаю это, читаю во взгляде.
— Василий? — говорит он.
Я хочу ответить, но не могу.
Проваливаюсь в темноту и открываю глаза.
Комната. Кушетка. Дядя Саша лежит неподвижно. Часы на руке показывают половину пятого.
Я сижу на корточках у стены. Спина затекла, ноги не слушаются. Я пытаюсь встать, но руки дрожат. Всё тело дрожит.
Не знаю, что было — сон, видение, выход в другой мир. Но я знаю одно: Олег жив. И они там, в сером городе, в окружении. А я здесь.
И еще.
Я убил их. Точно убил. Реально. Я знаю это, я абсолютно уверен.
— Василий? — Леонид открывает дверь, заглядывает. — Ты чего?
— Ничего, — говорю я. — Спина затекла.
Он смотрит на меня, но больше ничего не спрашивает.
Поднявшись, я подхожу к кушетке. Дядя Саша лежит всё так же неподвижно, серый, холодный. Только губы уже не синие — розовеют.
— Гляди, — говорит Леонид.
Я смотрю. Грудная клетка дяди Саши поднимается. Медленно, тяжело, но поднимается.
— Дышит, — говорю я.
— Дышит, — кивает Леонид.
Я выхожу в коридор. Сёстры снуют туда-сюда, хлопают дверями, звенят инструментами. В третьей операционной всё ещё горит свет — Иван Петрович заканчивает очередную операцию. Я нахожу Аню в сестринской, она сидит за столом, заполняет какие-то бумаги. Увидев меня, отложила ручку.
— Что? — спрашивает она. В голосе усталость, но глаза настороженные.
— Идём, — сказал я.
Она встала, пошла за мной. Быстро, но без суеты. В комнатке за сестринской Леонид всё так же сидел на табурете, смотрел на дядю Сашу. Аня прошла к кушетке, наклонилась. Проверила пульс — пальцы на запястье, секунда, другая. Достала стетоскоп, слушала грудь. Долго, внимательно, перекладывая трубку то вверх, то вниз. Потом проверила давление — манжета на плечо, груша в руке.
Я стоял у стены, смотрел. Леонид молчал. Только часы на моей руке тикали — тик-так, тик-так.
Аня убрала стетоскоп, сняла манжету. Выпрямилась, посмотрела на меня.
— Сердце как часы, — сказала она. — Ни шумов, ни сбоев. Дыхание ровное, чистое. Давление сто двадцать на восемьдесят — как у космонавта. У него нет никаких признаков того, что он только что был… — она запнулась, подбирая слово.
— Мёртв, — закончил я.
— Да.
Она перевела взгляд на дядю Сашу. На его лицо, которое уже не серое — бледное, но живое. На губы, порозовевшие. На руки, которые лежали поверх одеяла, расслабленные, спокойные.
Дядя Саша открыл глаза.
Неохотно, медленно, — будто всплывал из глубины. Веки поднялись, и под ними — ясные, светлые глаза. Он посмотрел в потолок. Долго. Потом перевел взгляд на меня, на Аню, на Леонида.
Я замер. Внутри всё сжалось. Я помнил бешеного немца — как он рвался с цепи, как рычал, как кидался на нас. Помнил «овоща» — пустые глаза, слюни, беззвучный рот. Что, если сейчас повторится? Что, если этот старик, который учил меня летать, сейчас вскочит и бросится на нас?
Я сделал шаг назад. Неосознанно, просто тело среагировало быстрее, чем голова.
Дядя Саша шевельнул губами. Сглотнул. Ещё раз. Потом сказал — хрипло, с кашлем, но голос его, его:
— Чё это вы так вылупились? Будто покойника увидели.
Леонид засмеялся. Коротко, хрипло, но засмеялся. Аня закрыла лицо руками, плечи её тряслись. Я стоял, смотрел на дядю Сашу, и внутри меня что-то оттаяло.
— Ты как, старый? — спросил я.
— А чё мне сделается? — он попытался приподняться, но Аня мягко, но настойчиво уложила обратно.
— Лежите, — сказала она. — Не вставайте. Я сейчас, принесу воды, поесть.
Она вышла. Леонид кряхтя поднялся с табурета.
— Я пойду, — сказал он. — Дел полно.
Он посмотрел на дядю Сашу, потом на меня. Кивнул. Вышел, прикрыв дверь.
Я остался один со стариком. Он смотрел в потолок. Потом сказал:
— Угробил я ласточку свою… Не уберег.
Я сел на табурет, который освободил Леонид.
— Плюнь, — сказал я. — Главное, сам живой.
Он молчал.
— Сколько лет с ней, — сказал он тихо. — И вот…
— Дядь Саш, — перебил я. — Самолётов много. Починим, найдём, построим. Не заморачивайся.
Он не ответил. Потом вдруг приподнялся на локтях. Аня велела лежать, но он не слушал — сел, свесив ноги с кушетки. Сидел, держался за край, смотрел на свои руки. Поднёс к лицу, повернул, разглядывал.
Я тоже посмотрел. И замер.
Когда его тащили сюда, руки были старые. В пигментных пятнах, с набухшими венами, с узловатыми пальцами. Руки дряхлого старика. Сейчас пятен не было. Вообще. Кожа гладкая, чистая. Вены не выступали. Пальцы ровные, сильные. Это были не руки молодого парня — нет, морщины остались, и кожа всё ещё тонкая, старческая. Но это и не те руки, которые я видел час назад.
Дядя Саша сжал и разжал пальцы. Смотрел на них, будто видел впервые.