Страница 6 из 21
Глава 3
— Он... он выживет? — Симон заглянул в суровое лицо врача, ловя каждый его взгляд. — Как его разрезали? Мы можем рану п-промыть?..
— Выживет, если кровью не истечет в ближайшие десять минут, — лекарь перехватил хирургическую иглу изогнутыми щипцами, продел сквозь ушко толстую шелковую нить, зажав в пальцах. — Как разрезали? Под корень, парень. Отрезали подчистую у лобковой кости. Рану промывать сейчас нельзя, сначала я должен поймать сосуды. На счет «три» я дергаю старый тампон. Держи его плечи. Если он дернется и я промахнусь мимо артерии — ты похоронишь брата сегодня к вечеру. Раз... два... три! — выдохнув, он направил щипцы и с силой рванул присохшую тюремную корпию из паха Лукки.
Лукка, до этого лежавший в глубоком беспамятстве, от этой дикой, первобытной боли судорожно выгнулся дугой. Его грудная клетка натянулась так, что затрещали ребра, а из горла вырвался страшный, захлебывающийся хрип. Из открывшейся воронки мгновенно ударила густая струя темной крови, заливая пальцы лекаря.
— Дави на плечи! Не давай ему сорвать узлы! — рявкнул врач, уже по локоть утопая пальцами в ране, нащупывая скользкие концы перерезанных сосудов. — Сюда чистый холст, быстро! Зажимай прямо над моими пальцами!
Симон, действуя на одних инстинктах, сильнее придавил судорожно бьющегося брата, схватил поданную тряпку и с силой вжал её в пах Лукки. Картинка в его голове наконец сложилась, превратившись в одну ледяную, страшную истину: северяне забрали у его брата-близнеца всё, кроме жизни. И теперь Симон был готов зубами держать эту жизнь, чего бы это ни стоило.
— Держи, не отпускай! — сквозь зубы процедил лекарь. Его пальцы, мокрые от багровой юшки, орудовали внутри раны с пугающей, автоматической быстротой. — Упрись ему в грудину, он сейчас опять выгнется! — Лукка хрипел, его веки судорожно подергивались, а пальцы ног сводило судорогой. Старик нащупал паховую артерию, которая ушла глубоко в ткани после того, как её отсекли коновалы северян. Один точный прокол, зажим — и лекарь туго затянул первый узел. Струя крови, бившая из раны, мгновенно ослабла, превратившись в густую, ленивую струйку.
— Один есть, — выдохнул врач, утирая локтем пот со лба. — Теперь вторую. Если она порвалась внутри — мы его потеряли.
Он снова полез пальцами под лобковую кость Лукки. Симон чувствовал, как под его ладонями бешено, как пойманная птица, колотится грудная клетка брата. Рубашка Симона на груди уже насквозь промокла от холодного пота близнеца. Картинка перед глазами банкира плыла, но он держал. Давил на плечи Лукки всем своим весом, баюкая в голове одну-единственную мысль: «Только дыши, пожалуйста, только дыши».
Второй сосуд лекарь ловил дольше — минуты три, которые показались Симону вечностью. Нить соскальзывала со скользких тканей, старик тихо и грязно матерился, поминая всех богинь Равена. Наконец, раздался сухой звук затягиваемого шелка. Кровь перестала течь потоком. Рана теперь просто мокла, заполняясь густой сукровицей.
— Всё, фонтан заперли, — лекарь бессильно опустил плечи, но тут же потянулся к саквояжу. — Теперь самое паршивое, Симон. Ему отрезали под корень и коновалы не оставили уретры. Если сейчас не вставить отвод — через сутки моча пойдет внутрь таза, начнется гангрена, и парень сгниет заживо.
Старик извлек из футляра тонкую, идеально гладкую трубку из тусклого серебра. На одном её конце были сделаны крошечные насечки для нитей.
— Мне нужно найти обрубок уретры в этом месиве, — лекарь взглянул на Симона воспаленными, абсолютно трезвыми глазами. — Наркотик у него в крови почти сдох. Сейчас он придет в себя от боли. Держи его так, словно от этого зависит твоя жизнь. Потому что от этого зависит его жизнь.
Среди перерезанных мышц и связок врач разглядел маленькое, сочащееся отверстие уретры. Как только серебряная трубка коснулась обнаженного, разорванного нервного узла, Лукка распахнул глаза.
В его зрачках не было разума — только дикий, неописуемый ужас. Из его груди вырвался такой громкий, пронзительный крик, что дубовая дверь в соседнюю комнату, где сидели Ребекка и Берт, жалобно задрожала. Лукку подбросило на софе с такой силой, что Симона едва не отбросило назад.
— Держи-и-и! — заорал лекарь, с силой проталкивая серебро глубже в укороченный канал, внутрь мочевого пузыря.
Симон взвыл от бессилия, навалился на брата всем телом, практически прижав свое лицо к его мокрому от пота лбу.
— Лукка, стой! Стой, брат, надо! Потерпи, ради всего святого, потерпи!
Лукка судорожно хватал ртом воздух, его зубы стучали, а пальцы намертво впились в предплечья Симона, раздирая кожу ногтями до крови. Но старик-врач уже делал свое дело: он взял иглу и тремя быстрыми, грубыми стежками пришил серебряную трубку за ушки на лобке Лукки, чтобы металл не выскочил, когда парень будет метаться в лихорадке. Из трубки в подставленный лекарем маленький железный таз сразу же закапала прозрачная жидкость, смешанная с багровыми сгустками.
— Готово, — лекарь отвалился назад, тяжело дыша. Его руки дрожали, а рубашка была полностью забрызгана кровью банкиров. — Трубку не трогать три недели. Мочиться будет через неё. Каждый день промывать кипятком с солью. Если загноится — зовите меня, будем резать заново.
Старик потянулся к баночке с густой, сильно пахнущей миртом и медом мазью. Он щедро, не жалея, зачерпнул пальцами бурый бальзам и забил им всю открытую воронку вокруг трубки. Кожу наглухо зашивать не стал — оставил рану «дышать», чтобы гной выходил наружу. Сверху он наложил чистые, плотные холсты, чтобы они работали как компресс, впитали излишки крови и жидкого бальзама. Доктор взял длинную горизонтальную ленту-пояс, аккуратно, используя плоский металлический зажим как направляющую, просунул её под поясницу Лукки и туго завязал на животе, чуть выше пупка. Широкий же вертикальный «хвост» повязки, который свисал из-под поясницы, бережно пропустил его между сведенных коленей вверх, закрывая им пах и наложенные холсты с мазью. Прямо по центру этого хвоста, на ощупь сделал ножницами надрез, сквозь который аккуратно высунул наружу серебряную канюлю.
Лукка больше не кричал. Очередной болевой шок окончательно выключил его сознание, и он бессильно обмяк на софе, дыша редко и поверхностно. Его лицо приобрело землисто-серый оттенок.
Лекарь поднялся, подошел к тазу с водой, стоявшему на полу, и сев на корточки, начал молча смывать кровь с рук. Его плечи снова поникли, к нему медленно возвращалась прежняя, глухая тоска по погибшему сыну. Он повернулся к Симону, который так и сидел на коленях перед софой, не в силах оторвать взгляда от изувеченного брата.
— Ну что, парень, — тихо сказал лекарь, встряхивая руки. — Жизнь я ему запер внутри. Кровь больше не течет. Но мужчиной твой брат не будет больше никогда. Теперь молись своим Богиням, чтобы у него ночью не начался антонов огонь в крови. Худшее вы сделали — донесли его живым. Теперь иди, выпей чаю, который там твой чудной приятель заварил. Вам обоим понадобятся силы.
— Что... что будет с ним дальше? — Симон судорожно сглотнул, чувствуя, как внутри всё леденеет от незнакомых медицинских терминов. — Что за антонов огонь? Я... я не понимаю. Вы можете остаться? Пожалуйста, я заплачу сколько хотите... У нас в подвале куча бочек с вином... Лучшим вином в Равене! Только присмотрите за ним. Пожалуйста.
Лекарь забрал из своего саквояжа небольшое полотенце. При упоминании вина его и без того мрачное лицо потемнело еще сильнее. Он медленно повернулся к Симону, и в его воспаленных глазах промелькнула такая глубокая, выжженная горем тоска, что Симону стало не по себе. Старик вспомнил своего сына, которого северяне точно так же лишили будущего, и никакое золото мира, никакое вино не могли заглушить эту пустоту.