Страница 7 из 21
— Антонов огонь, парень, — это когда рана внутри начинает гнить и чернеть, а кровь превращается в яд, — глухо, но отчетливо произнес лекарь, вытирая пальцы ветошью. — Сколько времени твой брат провел в казематах северян?
— Три дня... он просто... в тот день... меньше десяти метров до дома не дошел... — Симон сам не узнавал свой голос, словно не только Лукка только что кричал от боли, а он вместе с ним в унисон.
— Твой брат три дня провел в грязных казематах комендатуры. Я знаю, что там твориться... Его резали на столе, где до него лежали десятки других. Инфекция уже внутри него. Тюремные коновалы забили ее ветошью, я её вычистил, но огонь уже зажжен. Сегодня ночью его начнет бить лихорадка. Он будет бредить, метаться, кричать. А все месиво, вокруг серебряной трубки начнет раздуваться.
Старик подошел ближе к софе и тяжело положил свою мозолистую, пахнущую лекарствами руку на плечо Симона, заставляя парня посмотреть на него.
— Остаться я не могу. Если кандзиры или патруль северян увидят, что меня нет дома после комендантского часа, тогда на площади будет еще две петли — для меня и для тебя. Но я скажу, что тебе делать. Вино твое из подвала пригодится, но не мне. Притащи самую крепкую бочку. Будешь лить его на холсты, которыми обмотан его пах. Спирт и кислая лоза — единственное, что может выжечь заразу снаружи.
Лекарь бросил короткий взгляд на кухонную дверь, за которой скрылся Берт и Ребекка, а затем снова наклонился к Симону, сказав чуть громче:
— Твоя задача на эту ночь — держать его. Силой. Шерстяной ковер под тазом не убирай, ноги держи сведенными. Если он в бреду рванется и вырвет серебряную трубку вместе с мясом и швами, которые я только что положил на артерии... ты не успеешь добежать до двери. Он истечет кровью за тридцать ударов сердца.
Симон с трудом поднялся с колен. Ноги были ватными, в ушах шумело от пережитого шока.
— Х-хорошо, — выговорил он, заикаясь от внутреннего холода, который внезапно сковал всё его тело. — Но, может у вас будет обезболивающее или еще что-то? Чтобы ему хоть немного легче?
Старик медленно запустил руку в глубокий карман поношенного плаща, нащупал там четыре маленьких глиняных бутылочки, запечатанные темным воском, и три из них протянул их Симону. Его пальцы едва заметно дрожали.
— Да, вот, медицинский опиат. Возьми. Бесплатно, — голос лекаря упал до глухого, серого шепота. — Оно хорошее. Моему сыну никак не помогло Может, вам повезет больше.
Старик понимал, что отдает крайне дефицитную вещь, но его жгла вина за своего ребенка, которого он, как отец и как врач не смог спасти. Таким образом, сейчас, он дает шанс другой семье не пережить горе утраты. Хотя в его голове шептал трезвый рассудок, что это пустая трата, но совесть сейчас была главнее.
— Я сделаю укол, его хватит до полуночи, но предупреждаю, если ты используешь вторую бутыль целиком, другого запаса у меня нет... Поэтому, если будет совсем плохо введи только одну треть от объема.
Симон кивнул, — можно ваше имя узнать? — хрипло спросив.
— Да, Джозеф Тагеллани, — врач пытался понять слушает ли его вообще Симон и главное сможет ли повторить, то, что он ему сейчас покажет.
— Симон Розенталь, — молодой человек едва протянул ладонь для приветствия, но тут же осекся, понимая, что не стоит пачкать своей бурой от крови рукой чистые пальцы врача, и резко спрятал её за спину. Судя по его застывшему взгляду, он находился в состоянии глубокого шока, но отчаянно пытался сосредоточиться.
Ребекка слышала все эти приглушенные разговоры, сидя на кухне рядом с чудаковатым незнакомцем, который привел Лукку. Когда её жених кричал там, в холле, она просто беззвучно и горько плакала — слезы катились сами по себе по её бледным щекам. Берт то и дело заботливо подливал ей горячий чай, щедро добавляя туда сахар, чтобы хоть как-то смыть соленый привкус с губ девушки, и мягко, словно по-отечески, поглаживал её по спине, что-то негромко рассказывая. Но для неё все его слова были лишь далеким, бессмысленным шумом.
Когда Симон за проёмом гостиной глухо попросил у лекаря обезболивающее, Ребекка резко встала со своего места. Её ощутимо качнуло от усталости, а в груди от невыносимой душевной боли оставалось гнетущее чувство залитого свинца.
«Обезболивающее надо колоть. Надо будет его колоть... надо знать, как это делать. Надо знать, как его колоть, чтобы спасти Лукку», — эта единственная, упрямая мысль двигала её онемевшее тело.
Она вышла сначала в темный коридор, а затем, глубоко выдохнув и наотмашь вытерев слезы рукавом платья, твердо подошла к дверному проёму гостиной.
— Я... я могу сделать всё, что н-нужно, — её голос едва заметно дрогнул, но взгляд был прямым. Она смотрела на бледного, как смерть, Симона, на окровавленную светлую софу и забинтованный, мокрый пах жениха. — Как... как надо колоть?
— Не ходи сюда, Ребекка, пожалуйста, — Симон медленно повернул к ней голову. Он смотрел на неё как на нечто глубоко чуждое, ворвавшееся в этот дом. В его голове из-за шока пока не сформировалась ни одна связная мысль, но изнутри его ломали первобытные чувства — отчаяние и нарастающая, леденящая ненависть. — Уходи!
— Леди, у вас трясутся руки? — доктор Джозеф проигнорировал жесткую вспышку Симона. Как опытный медик, он прекрасно видел тремор пальцев Розенталя-старшего и то, каким безумным взглядом тот сверлит девушку. Но глядя на Ребекку, на то, как её хрупкое тело, вопреки всему, держит абсолютную, волевую статику, старик веско добавил: — Этот укол требует идеального спокойствия рук и идеальной точности в голове. Симон Розенталь, посмотрите на себя. Вы сможете сделать его сами, когда ночью начнется огненная агония?
Симон перевел тяжелый взгляд с лица врача на застывшую в проеме Ребекку. И промолчал.
— Как видите... — она подняла руки ладонями к груди, словно хирург перед операцией, — как видите... ни единого пальца не шелохнулось.
— Хорошо. Тогда ради того, чтобы этот молодой человек пережил эту ночь, леди, попрошу вас внимательно понаблюдать за тем, как я буду делать укол, — лекарь тяжело выдохнул, расправляя плечи. — И вы, господин Розенталь, тоже... Возможно, пригодится.
Старик подошел к тумбочке, на ходу вытаскивая из металлического футляра тяжелый стеклянный шприц с латунным поршнем и длинной толстой иглой.
— Смотрите сюда и запоминайте, — доктор Джозеф заговорил сухим тоном полевого инструктора, полностью игнорируя повисшую в воздухе семейную ненависть. — Сейчас я введу юноше полную дозу из моего флакона. Этого ударного объема ему железно хватит до полуночи, может чуть дольше.
Врач взял шприц в левую руку, а правой аккуратно подцепил иглу.
— Оставляю вам свой бикс со шприцом, пожалуйста будьте с ним аккуратны. Теперь про укол, поршень тянете на себя медленно из ампулы, так как густой раствор идет тяжело, маслянисто.
Джозеф поднял шприц вертикально вверх, прямо к свету хрустальной люстры, и с силой щелкнул ногтем по стеклу.
— Самое важное. Видите пузырьки? Медленно давите на поршень, пока на самом кончике иглы не покажется тяжелая багровая капля. Старик повернулся к софе и пальцами левой руки с силой сжал кожу на правом бедре Лукки, фиксируя крупную мышцу.
— Теперь самое главное, — доктор Джозеф строго посмотрел на Ребекку. — В пах колоть нельзя. Бить будете только сюда, в верхнюю треть бедра.
Он показал как шприц, словно стилет, крепко, ровно, одним хлестким ударом оказался в плоти почти на всю длину. Парень в беспамятстве со свистом втянул воздух через зубы. Джозеф медленно опустил поршень до самого упора, вводя первую, полную дозу. А после укола, Джозеф тут же прижал к точке прокола смоченный в вине холст.