Страница 4 из 21
— Лукка — голос Ребекки сорвался, она едва не зарыдала, шагнув вперед.
Симон среагировал мгновенно, без лишних слов. Его холодный ум в секунду оценил масштаб катастрофы. Он подскочил к Берту, мертвой хваткой перехватил близнеца под мышки, и они вдвоем, тяжело дыша, затащили Лукку в просторную, светлую прихожую.
— Ребекка, за лекарем! Срочно! — прикрикнул Симон, его голос впервые задрожал от подступающей паники. — Притащи кого угодно, только скорее! Беги!
Девушка судорожно вытерла слезы кулаком. Прямо так — без плаща, в домашних туфлях и легком платье — она пулей выскочила за порог, растворяясь в безлюдном переулке. Симон уложил близнеца прямо на изящную софу из светлого дерева. Светлая, дорогая ткань обивки мгновенно начала впитывать багровые пятна.
— Лукка, не отключайся. Не отключайся, ты меня слышишь? Сейчас врач придет, потерпи, брат, — Симон тяжело дышал, не понимая, что делать.
Берт, стоявший рядом, ни на секунду не терял своего чудаковатого, слегка придурковатого вида. Он смешно почесал затылок, а потом заглянул Лукке в лицо и всплеснул руками, продолжая тараторить со своей привычной легкой эксцентричностью:
— Ой-ой-ой, ну кто же так укладывает, Симон? Ему же так совершенно неудобно! Наш юноша просто утонет в этих подушках, а ведь подушки нынче — дефицит, их беречь надо!
С этими словами Берт, по-прежнему улыбаясь и напевая под нос какую-то легкомысленную песенку, начал аккуратно, но на удивление быстро перекладывать Лукку. Он ловко выдернул декоративные подушки из-под головы раненого, заставив его лечь совсем низко, а затем подхватил тяжелый шерстяной ковер, лежавший у камина, свернул его плотным валиком и бесцеремонно подпихнул Лукке под поясницу и бедра. Таз парня оказался приподнят намного выше груди. Напоследок Берт мягко, но крепко свел колени Лукки вместе, подперев их с боков оставшимися подушками, чтобы ноги случайно не разошлись.
Симон ошарашенно посмотрел на архивариуса, заметив, что количество крови из паха брата после этих странных манипуляций заметно притих.
— Вот, так-то лучше! — Берт весело подмигнул Симону, вытирая свои скользкие от крови ладони о белоснежный носовой платок. — Знаешь, у меня как-то раз была одна дама из лекарей Баллантиз, ах, какая женщина! Она так потрясающе хорошо в ранах разбиралась, вы не поверите. Всё время твердила мне: «Берт, миленький, если у кого-то беда ниже пояса, всегда опускай ему голову пониже, чтобы мысли в узлы не вязались, а таз задирай к небу, как при штурме крепости! И ради всего святого, не давай ему разводить ноги, а то все ниточки внутри лопнут, как струны на плохой лютне». Я тогда думал, она шутит, а оно вишь как в жизни бывает! Полезная дама оказалась.
Лукка глухо, мучительно застонал, но благодаря чудаковатому «совету» Берта кровопотеря действительно уменьшилась, давая парню лишние драгоценные минуты.
— Это хорошо, что вы в самом центре живете, тут от кандзиров раз-два и дошел, — Берт задорно подмигнул. — Правильно наши предки план города делали, банк всегда должен быть под охраной полиции
На последних словах его голос на секунду потерял свою звенящую веселость, упав до едва различимого, серьезного тона, но в следующее мгновение архивариус уже снова сиял. Он размашисто подошел к Симону и дружески похлопал его по плечу:
— Тут прошел всего-то час или даже меньше с того момента, как его выставили, так что у него есть все шансы поправиться и даже бегать пуще прежнего!
Берт выдержал театральную паузу, покрутил в пальцах свою щегольскую трость и заглянул Симону прямо в глаза с видом величайшей надежды:
— А у вас есть чай? Ну, хотя бы немного? Я тут выпрашиваю у знакомых, а они мне даже дверь не открывают. Чуть обидно даже, знаете ли. Люди стали такими нелюдимыми из-за этих северных гостей.
— Да там, на кухне, первый ящик сверху, — глухо сказал Симон, не отводя тяжелого, застывшего взгляда от лица брата.
— Благодарю вас, сейчас поищу! — Берт радостно всплеснул руками и мгновенно скрылся за кухонной дверью, насвистывая какой-то легкомысленный мотивчик. Из коридора донеслось его веселое: — Можете мне не помогать, я парень самостоятельный!
В гостиной воцарилась тяжелая, звенящая тишина.
Вдруг Лукка судорожно вздохнул. Его веки, покрытые мелкой сеткой лопнувших сосудов, дрогнули. Он со свистом втянул сквозь зубы прохладный воздух комнаты и медленно, с огромным трудом открыл глаза. Серый туман в его зрачках на секунду рассеялся, и он сфокусировал взгляд на лице брата-близнеца. В этом взгляде не было слез, только пугающая, ледяная ясность.
— Симон — его изменившийся, лишенный прежней глубины голос прозвучал как шелест сухой травы. — Симон, послушай меня.
— Тихо, Лукка, лежи, — Симон подался вперед, его пальцы сильнее вдавили окровавленную ветошь в пах брата. — Ребекка побежала за лекарем. Тебе нельзя говорить. Не шевелись.
— Если... если... это конец, то... я... — Лукка дернул подбородком, превозмогая страшную, выворачивающую наизнанку боль, которая волнами шла от натянутого ковра под тазом. — ...я сам подписал бумагу. Они дали выбор. Петля или это.
— Да какая разница, просто помолчи... ради... — Симон сжал зубы, его голос сорвался на отчаянный, приглушенный шепот, — ты же ни в чем не виноват. Какие еще бумаги? К черту бумаги! К черту всё их «правительство» и законы! Мне плевать на всю их систему, Лукка. Главное — ты вернулся. Ты здесь. Живой.
Лукка судорожно, со свистом втянул воздух. Его пальцы, испачканные в дорожной грязи и тюремной копоти, из последних сил схватили ткань на плече Симона, подтягивая близнеца ближе к себе. Его взгляд на секунду стал пугающе, лихорадочно трезвым.
— У Ребекки есть ты... теперь... — прохрипел Лукка, и крупная капля пота скатилась по его бледной щеке. — Позаботься о ней, Симон. Если я... позаботься. И не лезь к кандзирам... Слышишь? Не вздумай. Это будет просто бойня, они только и ждут повода. Пожалуйста...
— Не... не полезу, — Симон затряс годовой, чувствуя, как к горлу подкатывает удушливый ком. — Не полезу никуда, клянусь тебе. Только ты пообещаешь мне выздороветь. Что угодно, Лукка, проси что угодно! Но я и тебя не потеряю. Мы не так давно похоронили родителей, я не останусь в этом проклятом доме один. Ты должен выжить. Ты обязан. Понимаешь меня?
Лукка закрыл глаза, его грудь судорожно вздымалась ощущения в области таза причиняли ему адскую, выворачивающую муку, но он нашел силы едва заметно, горько кивнуть.
В этот момент, тяжелая дубовая створка входной двери с грохотом распахнулась, впустив в просторную прихожую порыв прохладного осеннего ветра. В дом буквально влетела запыхавшаяся, испуганная Ребекка — её домашние туфли были измазаны в уличной грязи, а волосы растрепались. За руку она тащила пожилого лекаря.
Лекарь шатался. На нем был помятый, несвежий сюртук, от него за версту разило дешевым крепким вином, а в мутных глазах стояла глухая, отрешенная тоска человека, у которого северяне совсем недавно отобрали единственного сына. Он явно был пьян в стельку, когда девушка нашла его на улице.
Но как только старик переступил порог, его взгляд упал на софу. Он увидел бледного как смерть Лукку, свернутый валиком ковер под его бедрами, Симона, чьи руки были в темной крови, и огромную, багровую лужу, уже залившую дорогую светлую обивку.
Шоковая терапия сработала мгновенно. Врач замер, его кадык судорожно дернулся. Словно от сильного удара, из его глаз в секунду ушла алкогольная муть, уступив место пугающей, профессиональной трезвости. Выброс адреналина буквально выбил хмель из его головы. Из кухонной двери в ту же секунду высунулся Берт, сохраняя свой чудаковатый, невозмутимый вид: