Страница 19 из 21
— И цветы то дорогие, такие только эти зажравшиеся дворянчики покупают, которые думают, что могут гадить нам под носы за своими коваными заборами. Проверь проулки! Живее! Они не могли уйти далеко, до сирены комендантского часа всего ничего.
Тяжелые кованые сапоги кандзиров с оглушительным, страшным скрежетом сорвались с места, разделяясь на ходу.
За деревянным возом телеги Ребекка стояла, практически не дыша, чувствуя спиной, как бешено колотится сердце её жениха. В кармане его длинного пальто глухо хрустнул крафтовый кулек с солеными палочками для Симона — этот звук в гробовой тишине переулка показался им обоим грохотом разорвавшегося снаряда. В этот короткий миг томительного ожидания Лукка вдруг с отчётливой, болезненной ясностью понял, что совершил фатальную, глупую ошибку. Он и вправду запаниковал раньше времени, а нужно было просто на ходу спрятать этот проклятый букет под пальто, дойти до первой же тёмной подворотни и выкинуть его там целиком. А он мало того что рассыпал цветы на брусчатку, так ещё и принялся их собирать, теряя драгоценные секунды! Надо было просто рвануть бумагу, схватить обёртку и бежать — тогда северяне прошли бы мимо пустых бутонов, решив, что их обронил какой-нибудь пьяный гуляка. Обычно Лукка был гораздо более собранным в критических ситуациях. И всегда сказывалось многолетнее влияние Симона, заставлявшее его думать и действовать на опережение, а тут он просто панически ухудшил ситуацию. И мало того что себя подверг смертельной опасности, так ещё и подставил под удар Ребекку.
— Ребекка, успокойся... тише, дыши, всё хорошо, — едва уловимым, тёплым дыханием очень тихо зашептал он ей в затылок, пытаясь унять дрожь.
Ребекка в этот момент была в разы собраннее своего жениха, эмоции дворянки были наглухо выключены. Внимательно, не мигая, она всматривалась в узкую щель между деревянными досками воза, девушка видела, как кандзиры разделились на три направления, и один из них, тяжело стуча подковами, повернул точно в их переулок, лениво водя фонарем из стороны в сторону. Она заметила, что Лукка от адреналинового сбоя дышал слишком часто и шумно и понимая, что этот звук выдаст их с потрохами, резко, но аккуратно завела руку назад и плотно зажала ему рот ладонью в кожаной перчатке, а затем — вторую руку прижала к собственным губам.
В её голове лихорадочно выстраивался жесткий, холодный план: «Если он подойдёт ближе, нужно будет его оглушить любым способом. Его дружки вроде отошли подальше, они не услышат возни в тумане. Если он дойдёт до воза — у нас не останется выбора. Мы должны выбраться из тени, вырубить его и бежать наутёк домой. Если мы его оглушим, у нас появится единственный реальный шанс оторваться до того, как они поднимут тревогу и завоют сирены».
Патрульный кандзир сделал ещё три шага вглубь проулка, свет его фонаря скользнул по мокрому ободу колеса телеги, остановившись всего в полуметре от того места, где, вжавшись в кирпичную кладку, замерли Розенталь и леди ди Нойтресс.
И в эту секунду из тумана набережной донесся резкий, заливистый свисток.
— Ганс! — крикнули из темноты. — Кончай там тени ловить! Оставь этот тупик, сирена через десять минут, пошли к мосту!
Солдат у телеги грязно выругался на своем резком северном наречии, резко развернулся и, тяжело стуча подковами, зашагал обратно к выходу из проулка. Лукка под рукой Ребекки сделал первый глубокий, судорожный вдох, но радоваться было рано. Прямо напротив выхода из их тайного укрытия, перекрывая единственный путь к элитным кварталам, послышался глухой, волочащийся стук сотен ног, звон кандалов и надрывный, удушающий кашель, Ребекка снова прильнула к щели в досках воза чтобы лучше рассмотреть.
Патруль северян конвоировал прямо по набережной небольшую колонну людей в тяжелых железных наручниках. В тусклом свете уличного фонаря Ребекка с ужасом разглядела испитые, серые лица: там были изможденные женщины, прижимающие к себе плачущих детей, и согнутые пополам пожилые люди, едва переставлявшие обмотанные тряпками ноги. Колонну заставили остановиться прямо у входа в переулок.
Ганс, вынырнув из темноты, брезгливо оглядел конвоируемых и обратился к старшему:
— Это что, больные какие-то? Вы кого тащите перед комендантским часом?
— А то! — сплюнул один из сопровождающих конвой кандзиров, поправляя ремень с дубинкой. — Это чахоточные из нижних бараков. Только близко не подходи, они плеваться любят. Конченые дикари эти дагартцы! Заразишься еще этой дрянью.
— И куда вы их теперь? В лазарет комендатуры?
— Ага, разбежался, — кандзир северян хрипло, уродливо загоготал. — Да вон, на мостовую у пирса. Начальник сказал поставить их туда до утра, пусть померзнут. А на рассвете привяжем камни к ногам, погрузим на баржу — ну и того, в русло.
Ганс понимающе покачал головой, натягивая воротник шинели от речной сырости:
— Ну, река — это всяко лучше, чем костер, чище как-то. Да и виселицы у нас нынче дефицит, их только для местной элиты берегут. Ладно, погнали, «наш час» на носу.
Тяжелый конвой дрогнул и снова замер, одна из женщин, изможденная, с серым от лагерной пыли лицом, внезапно рухнула на колени прямо на мокрую, ледяную брусчатку. Из последних сил она вцепилась руками в кандалах в подол шинели старшего кандзира.
— Пощадите детей!.. — её голос сорвался на хриплый, удушающий плач. — Они не больны, я клянусь вам! Ради ваших Богов, ради наших Богинь, прошу, пощадите их!..
Словно по цепочке, еще несколько матерей в колонне обессиленно упали на колени вслед за ней, несчастные женщины умоляли северных захватчиков и тогда, когда их только забирали из промерзших лагерных бараков, и тогда, когда их часами держали в тесных распределительных клетках перед выходом на набережную. Там, в темноте тюремных дворов, матери судорожно срывали с себя последнюю теплую одежду, отдавая детям все свои драные обноски, лишь бы хоть как-то уберечь от пронизывающего ноябрьского холода дрожащих чад. Всю эту страшную дорогу до элитного квартала они просто истово молились и до боли прижимали к себе испуганных малышей. И за каждую попытку согреть ребенка, за каждый шепот молитвы они получали периодические, жестокие удары дубинками от солдат северян, не знающих ни капли жалости.
— А ну встать, дагартская падаль! — рявкнул конвоир, наотмашь полоснув несчастную женщину тяжелым кожаным стеком по лицу.
Раздался глухой удар, сменившийся детским криком. Женщину силой рванули за цепь вверх, заставляя подняться. За деревянным возом телеги Лукка судорожно зажмурился, под ладонью Ребекки его челюсти сжались от удушающей ярости. Ему, дворянину, финансисту, привыкшему к изысканным речам и законам, сейчас приходилось в упор, сквозь щели в досках, смотреть на дикое, средневековое варварство, происходящее в его родном городе. Однако, сама же Ребекка не шевелилась, её ладонь, прижатая к губам Лукки стала ледяной, она кожей чувствовала, как парня бьет крупная дрожь от желания выскочить из-за телеги и прекратить этот кошмар, но её пальцы держали его намертво.
Наконец, колонну чахоточных с глухими проклятиями и свистом хлыстов наконец погнали дальше по набережной, в сторону темных речных пирсов. Конвой медленно скрывался в густом тумане, унося с собой надрывный кашель и плач матерей. В такие минуты Лукка задумывался: если убить будущее, то что вообще останется? Какие шансы есть у будущего в лице этих испуганных детей, взрослых и стариков, которые помнили стабильность и процветание Дагарты при короле Эмерихе I и просто хотели мирно жить и доживать свой век? Что станет с теми, кто был готов строить столь стабильную и прекрасную Дагарту, прокладывая этот путь каждый божий день через труд и созидание? И за что их так безжалостно уничтожают? Он думал не о конкретных людях в кандалах — в этот миг он оплакивал саму свою страну, которую северные варвары методично стирали в пыль.