Страница 14 из 21
Под этот тихий шелест ладоней Лукка и Ребекка одновременно подняли свои бокалы, и хрусталь мягко, сочно звякнул в их пальцах.
— Я люблю вас, Ребекка ди Нойтресс, — нежно заглядывая ей в глаза, произнес Лукка.
— За нас. Я люблю тебя, Лукка Розенталь, — тепло улыбнулась девушка.
Они сделали первый медленный глоток шелковистого вина и, соприкоснувшись пальцами над светящимся кристаллом маны, одновременно, в один голос тихо произнесли фразу, которая прозвучала как священная клятва перед лицом надвигающейся беды:
— И это навсегда.
Рядом с Ребеккой и Луккой, всего в двух метрах за точно такими же круглыми столиками для состоятельных гостей, сидело еще несколько человек. Это были представители того же зажиточного класса, что и они сами. Контраст между рядами в эту минуту ощущался физически. Если задние ряды бедноты тихо и глухо гудели о своих проблемах, а средние дубовые столы нуворишей слегка ворчали, всем сердцем желая вызвать певицу на бис, но не решаясь сделать это открыто, то богачи первого ряда просто молчали. Они неподвижно смотрели на пустеющую сцену. Пусть их места были ярче всего залиты холодным светом сценических ламп и ровным сиянием их собственных кристаллов маны, эти люди мало чему были рады.
У всех этих магнатов и потомственных лордов Дагарты, которые по разным причинам не успели, не смогли или не захотели вовремя уехать из страны до закрытия границ, теперь было одно важное, давящее и общее на всех чувство — абсолютное, удушающее одиночество и полнейшее бессилие перед Регентом Наррейксоном.
Они сидели здесь не ради шоу. В своей прошлой, довоенной жизни они видели оперных певиц и театральные выступления в разы лучше и масштабнее этого подвального кабака. У каждого из них дома оставались погреба, доверху забитые элитными коллекционными винами, а их загородные поместья и родовые особняки порой превосходили размерами весь этот подземный резервуар водохранилища. Но сейчас они были намертво оторваны от дальних столиков бедноты, искренне презирали прытких либеральных нуворишей за средними столами и от этого высокомерного отчуждения становились еще более мрачными, чем эти две группы, вместе взятые. Они были заперты в золотой клетке собственного статуса, ожидая, когда оккупационная машина северян придет... при этом за ними в первую очередь.
Ребекка сделала глоток рубинового вина, кожей ощущая эту леденящую автономию их первого ряда. Клятва «И это навсегда» всё еще тихо звенела между ней и Луккой.
Столик справа, в отличие от остальных мест для знати, был куда более оживленным. Двое мужчин в дорогих, но уже слегка припыленных сукном сюртуках негромко, но увлеченно обсуждали тех общих знакомых, кто успел вовремя покинуть Дагарту. Они шептались о том, как эти счастливчики спешно собирали чемоданы, набивая их иностранной валютой, золотыми слитками и ценными фамильными украшениями, которые жены и дочери надевали на себя в три слоя, чтобы пройти кордоны. Говорили, что у них там, за границей, дела в целом идут весьма неплохо, хотя в великой Империи Янто отдельные влиятельные кланы относятся ко всем дагартским переселенцам крайне негативно.
Этот исторический конфликт тянулся уже не первое десятилетие. Ребекка краем уха ловила эти фразы и прекрасно понимала, о чем речь: многие янтоки до сих пор помнили старые обиды. Они были детьми тех самых призывателей сангримов, которых жестоко изгнали с северо-запада еще лет двадцать назад, при покойном короле Артуре I. Тогда, во время великого раскола, призывателей обвиняли чуть ли не во всех смертных бедах и неурожаях королевства, лишая имущества и вышвыривая за пределы Дагарты. Теперь же колесо истории повернулось в обратную сторону: дагартцы, сбежавшие от войны в Янто и пытавшиеся построить там легальный бизнес с нуля, постоянно сталкивались с глухими бюрократическими стенами, бесконечными проверками и неприкрытой местью с их стороны.
Лукка тоже услышал этот разговор. Его ладонь, сжимавшая ножку хрустального бокала, невольно напряглась. Разумеется, у него были близкие друзья, которые сейчас пытались укорениться в Янто. У Ребекки такие знакомые тоже имелись среди высшего света. Два года назад у них самих была реальная возможность собрать вещи и уехать в Империю, но Симон тогда наотрез отказался покидать Равен и оставлять Министерство экономики. А бросить старшего брата-близнеца одного в этом закипающем котле Лукка просто физически не мог. Ребекка же, в свою очередь, отказалась от эвакуации, проигнорировав все просьбы банковских советников её отца и осталась в оккупированном городе исключительно ради Лукки.
Тогда, в 4678 году они все еще слепо, отчаянно верили, что это временные трудности. Весь дворянский свет Равена шептался, что со дня на день регулярная армия Безелей — главная военная опора короны — наконец-то перегруппируется, возьмет под жесткий контроль ситуацию на границах, и этот дикий, варварский хаос от северян закончится раз и навсегда. Но с тех пор прошло уже два долгих года. Армия Безелей увязла в бесконечных позиционных боях на дальних рубежах, а кандзиры Наррейксона продолжали методично грабить столицу.
Следующий номер программы нагрянул так внезапно, что весь зал резко и послушно замолчал. Вспыхнул еще один кристалл маны, и к микрофону пружинистым шагом вышел конферансье. Под первые, дерзкие и синкопированные звуки живого джаза приятный мужской голос в микрофоне в один темп выдал приветствие:
— Господа! Рикки Рикстоун, Большой Рик, Рэйзел — как говорят в Империи Янто, и Рауль — если бы я прямо сейчас путешествовал по югу! Кстати, знаю-знаю, что все вы давненько никуда не выезжали. Мы все тут сидим такие зажатые... И уж поверьте, церковные мыши, учуявшие запах сыра от пальчиков на ногах господ с наших задних рядов, будут более активными, чем мы с вами, лениво курсирующие сюда и обратно, сюда и снова обратно, имитируя нашу прекрасную, полноценную жизнь!
Зал глухо, но одобрительно хмыкнул. Конферансье, поправив лацканы щегольского жилета, размашисто зашагал по сцене:
— Да, дамы и господа, в первую очередь нужно верить! И верить не так, как молятся куртизантки богу во время жаркого процесса ночного антистресса... Не в обиду, милые дамы, вы просто чудо! А верить как настоящие, живые люди! Все те, кто до судорог хотят шампанского, легкого вина, нежных омаров, яиц Блюфеле и желательно — с золотой крошкой, чтобы...
Рикки резко прервался. С видом заправского фокусника он артистично полез себе прямо в рот и под изумленный выдох первых рядов выудил оттуда длинный, переливающийся золотой платок.
— ...Чтобы можно было вот так вот вытереться полотенчиком! Да-да, именно вот так вот!
Он принялся утрированно кривляться, демонстративно обтирая этим платком сначала губы, затем, сорвав пару смешков из темноты, прошелся им под мышками и, окончательно раззадорив и расшевелив публику, шутливо промахнул тканью в паху. Первый ряд богачей недовольно поморщился, но средние дубовые столы нуворишей и пролетарии на галерке уже вовсю прыскали со смеху, со свистом затягиваясь сигаретами. Зал наконец-то расслабился.
— Но! — Рикки внезапно посерьезнел и точным, резким жестом выбросил дорогую золотую ткань в сторону, прямо на доски сцены. Он широко развел руки в стороны, заглядывая в глаза зрителям первого ряда, прямо туда, где сидели Лукка и Ребекка. — Что же нам на самом деле нужно-то, господа?! Что нам всем нужно прямо сейчас?!
Он замер, выдерживая театральную паузу, пока джазовые музыканты за его спиной выдали глухую, интригующую дробь на барабанах.
— Пива и чипсов! Желательно того пива, которое пили из «Краквази»! — галёрка на задних рядах сейчас орала громче всех, окончательно сорвав с себя маску приличия.