Страница 13 из 21
Глава 5
Задние ряды подвального бара были сплошь забиты обычными людьми, рабочим людом и мелкими ремесленниками, которые ничуть не чурались своей поношенной одежды, резкого запаха дешевых духов и потертых, по нескольку раз переданных в руки плотников туфель и сапог. В этом сизом табачном дыму, вдали от сияющих мано-кристаллов передней линии, разговоры текли совершенно иным руслом.
Здесь, за кружками дешевого эля, тихим и хриплым шепотом вспоминали довоенные времена. Обыватели сходились на том, что при короле Эмерихе жилось, конечно, несладко, но вполне терпимо. Великая семья Баллантиз в те годы была излишне активна, всеми силами стараясь сохранить стабильность в Дагарте: они настойчиво проталкивали свои законы и удерживали позиции собственной партии в Юстиции, на корню отсекая пролетариев с их радикальными идеями.
Рабочие, усмехаясь, вспоминали, как лорд Аскольд де Гоа, прекрасно знавший всю подноготную простого люда с их «бумагами новых прав и свобод», открыто считал вожаков этих самых пролетариев бездарями, совершенно не способными внятно выразить конкретные мысли на официальных сессиях Большого совета. Де Гоа часто утверждал, что из рабочих вышли отвратительные организаторы идей, которые умудрялись бессмысленно мычать даже тогда, когда им предоставляли прямой диалог с королем.
Однако, когда дело дошло до короткого бунта, лорд проявил холодный прагматизм аристократа: он лично вызвал лучших юристов и министерских писарей, чтобы те из всего этого уличного балагана состряпали и предоставили государству нормальный, юридически выверенный манифест от рабочих. И эта стратегия сработала. После этого, еще при живом короле Эмерихе, некоторые требования рабочих всё-таки прижились в Дагарте. На крупных мануфактурах Дагарты тогда ввели первые профсоюзы, а трудовую смену ограничили одиннадцатью с половиной часами. Самое главное — для работников, выходивших из деревенских коммун, давали возможность работать на фабриках и вообще не платить за казенное жилье, если общая норма выработки выполнялась всей коммуной под личную ответственность каждого.
Однако сейчас, под сапогом Регента Наррейксона, всё это казалось далекой, сказочной утопией. Семья де Гоа после обвала шахт полностью отошла от дел, заводы и ткацкие фабрики работали кое-как и через пень-колоду. Живых денег в городе практически не осталось, а то самое бесплатное казенное жилье, за которое рабочие коммуны Дагарты ручались своими головами при покойном короле Эмерихе, теперь наглухо заняли расквартированные патрули северян.
Ряды с квадратными дубовыми столиками, где в крышки были намертво вдолблены белые кристаллы маны, довольно резво подхватывали в своих обсуждениях то, о чём размашисто спорили пролетарии за своими красными бархатными местами. За этими столами сидели нувориши Дагарты — прыткие, пусть не слишком богатые по меркам старой знати, но крайне наглые и амбициозные дельцы. Им до ужаса хотелось снова оказаться на коне и в открытую утирать нос и зажравшимся и обедневшим дворянам. Эта новая прослойка была куда более либеральна. Их собственная партия сформировалась еще полвека назад при Вильгельме II, но сейчас, в тисках оккупации, эти торговцы и промышленники медленно и беспомощно скатывались обратно в ту нищету, из которой когда-то с боем вышли их семьи, построившие первые состояния.
Прямо сейчас эти выскочки выживали только за счет теневых союзов с портовой мафией и благодаря тому, что нынешний король Стефан, даже находясь под колоссальным гнетом Регента Наррейксона, упрямо сохранял шаткий баланс в стране. Король по-тихому, через верных людей защищал уцелевшие мануфактуры и частные производства, ловко и ювелирно лавируя между грабительскими указами северян и тем, что происходило в Дагарте на самом деле. Те же самые спесивые аристократы Баллантизы — а в самом Равене их партию железно представляла леди Салейха Баллантиз — шли на безумный риск. Они были готовы тайно переодевать лояльных короне гвардейцев и внедрять их под видом подпольных кандзиров для личной охраны уцелевших фабрик от набегов мародеров. Доходило до саботажа указов от Регента, они просто не исполнялись или вовсе не доходили дальше рабочего стола леди Баллантиз.
Но лямка оккупации затягивалась всё туже. С каждым месяцем вести дела в Дагарте становилось тяжелее, ресурсы таяли, а налоги северян росли. За квадратными столиками нуворишей все до дрожи в поджилках боялись одного: что в один страшный момент этот хрупкий, искусственный баланс окончательно уничтожат. Люди шептались, что рано или поздно Наррейксон просто убьет короля Стефана и публично казнит леди Салейху Баллантиз на площади, а после этого мгновенно рухнет и вся их цепочка со скрытыми подпольными гвардейцами-кандзирами, указами и простой помощью обычным людям, оставив экономику на растерзание дикарям.
Ребекка сидела на первом ряду, чувствуя, как этот лихорадочный, панический шепот за спиной буквально вибрирует в воздухе тайного паба.
На сцене, залитой ярким и холодным светом мано-кристалла, стояла певица. Это была высокая, болезненно худая женщина с мертвенно-бледной кожей и темными, почти черными губами. На ней было длинное, глухое платье из тяжелого черного шелка, которое полностью скрывало её фигуру, заставляя артистку казаться изящным призраком ушедшего Прекрасного века. Её голос — густое, глубокое контральто — летел под своды древнего водохранилища. Она пела старый дагартский романс о потерянном доме и сожженных мостах, и в этой меланхоличной мелодии было столько искреннего чувства, что зал слушал её, затаив дыхание.
А за спиной певицы, врываясь в ритм её голоса, на деревянном настиле сцены кружились две пары, танцуя яростный, резкий пасодобль. Мужчины в строгих черных фраках и женщины в пылающих, кроваво-алых юбках двигались с ломаной, отточенной грацией. Юбки танцовщиц взлетали, как всполохи огня, а каблуки сапог с сухим, хлестким стуком ударяли в доски. Это было завораживающее зрелище, которое заставляло людей хотя бы на время забыть обо всем, что происходило за пределами этих стен.
Лукка, увлеченный этим представлением и ритмичным стуком каблуков, слегка подался вперед. А прямо перед ним, на самом краю дубового стола, мягко подсвеченная белым кристаллом маны, лежала пышная алая бегония, чей цвет один в один повторял летящие юбки танцовщиц на сцене. В этот момент к их столику бесшумно вернулся официант. В его руках было глубокое фаянсовое ведерко, наполненное колотым льдом, из которого торчало темное горлышко бутылки, и два изящных тонких бокала.
Официант ловко и бесшумно извлек бутылку из колотого льда. Тонкая струя старого «Лоранского подсолнуха» урожая шестьдесят второго года аккуратно пролилась по бокалам, наполняя хрустальные чаши густым рубиновым цветом и выпуская терпкий вишневый аромат.
Лукка без лишних слов сразу же достал кошель и расплатился по счету. В этом подвальном коллекторе действовало жесткое негласное правило: как только приносят заказ, гости без малейшего промедления оплачивают его, чтобы в случае внезапной облавы не тратить драгоценные секунды на расчеты у кассы. Официант принял монеты, благодарно склонил голову и так же тихо растворился в сизом дыму.
Тем временем меланхоличный романс на сцене подходил к концу. Танцоры сделали последнее резкое па, взметнув полы алых юбок, и замерли в ломаных, драматичных позах. Певица медленно закрыла глаза. Её густое контральто взлетело к каменным сводам водохранилища и задрожало, завершая выступление на пронзительной, затихающей ми-бемоль первой октавы. Эта долгая, вибрирующая в полумраке нота прозвучала как тихий, щемящий плач по ускользающему Прекрасному веку.
Как только эхо голоса растаяло, по залу прошлись короткие, приглушенные аплодисменты. Люди хлопали мягко, едва касаясь ладонями, и вовсе не потому, что им не понравилось исполнение. В этом полуподпольном баре все прекрасно понимали: лишний грохот опасен, он создает ненужный шум, который из вентиляционных шахт может вырваться на безлюдные ноябрьские улицы Равена и привлечь внимание патрулей.