Страница 9 из 59
Лизонька вдруг встала с ковра, где играла с фарфоровой кошкой, пошла на кухню и вернулась с блюдечком. На блюдечке лежало овсяное печенье — одно, самое маленькое, чуть подгоревшее с краю. Лизонька поставила блюдечко на пол у печки в кабинете — рядом с тем местом, где обычно лежал Морок — и сказала:
— Для бабы Оли.
Не объяснила. Не спросила разрешения. Поставила и ушла — обратно к фарфоровой кошке, к ковру, к своим чурочкам. Варвара стояла в дверях и не знала, что сказать. Четырёхлетний ребёнок, который оставляет печенье для покойницы, — это что? Игра? Ритуал? Или то самое, о чём Глафира говорит словом «домовой», а бабушка писала на полях тетради словами, которые Варвара ещё не научилась читать?
Морок подошёл к блюдечку. Обнюхал — долго, внимательно, наклонив голову, как делал всегда, когда нюхал что-то важное. Потом отступил. Не тронул. Не съел. Он, который в любое другое время слизнул бы печенье за секунду, — отступил и лёг рядом, бок к печке, морда к блюдечку. И стал смотреть.
Варвара смотрела на это и не могла отвести глаз. Морок, который утром выкопал кость и грыз её с хрустом, который слизывал крошки с пола, который ел из блюдечка с молоком, макая усы, — этот же Морок сидел перед печеньем и не трогал. Как будто оно было не для него. Как будто он знал, для кого.
Печенье лежало на блюдечке, целое, нетронутое. Морок лежал рядом. За окном темнело, и пруды отражали последний свет — тусклый, медный, ноябрьский. Дом дышал. Половица, пятая от порога, скрипнула, хотя никто по ней не шёл.
Морок поднял голову, посмотрел в сторону двери. Хвост — тук — по паркету. Один раз. Потом положил морду на лапы и закрыл глаза.
Печенье осталось на блюдечке до утра.