Страница 54 из 59
Она улыбнулась.
Не из вежливости, не из привычки — из того, что было внутри. Шаги, которые в октябре пугали, — сейчас звучали как колыбельная. Не потому что Варвара перестала бояться (она не перестала — страх был, мелкий, щекочущий, как в первый вечер). А потому что теперь она знала: если шаги — значит, кто-то ходит. А если кто-то ходит — значит, кто-то есть. А если кто-то есть — значит, не одна.
Глафира сказала бы: домовой. Дарья сказала бы: ничего не сказала бы, пожала бы плечами. Александр сказал бы: половицы рассыхаются, дерево скрипит. Бабушка написала бы на полях: «Шаги. Ночь. Луна. Записала — и ладно».
Морок у окна повернул голову — не на шаги, а на Варварину улыбку. Как будто улыбка была звуком, который он услышал. Хвост — тук — один раз. По паркету. Потом вернулся к окну, к луне, к серебряному миру за стеклом.
Дом дышал. Шаги ходили. Луна стояла. Лимон набухал бутоном в оранжерее, и талая вода на подоконнике была вытерта, но память о ней — осталась, как остаётся память о тепле, когда руку убрали. И рисунок на конторке — бабушка, карты, собака, тётя, «я тоже там, маленькая» — лежал рядом с Шутом, и они вместе — рисунок и карта — были как два зеркала, поставленные друг напротив друга: бесконечный коридор отражений, в котором каждая женщина видит следующую.
Варвара закрыла глаза. Открыла. Кабинет. Луна. Морок.
Достаточно.