Страница 42 из 59
Варвара вошла в дом. Глафира стояла в кухне — с чайником, с полотенцем на плече, с тем выражением лица, которое Варвара научилась читать: не вопрос, а ожидание.
— Девочка, — сказала Варвара. — Здоровая.
Глафира кивнула. Поджала губы — привычно, без усилия. Поставила чайник.
Варвара села за стол. Руки лежали на скатерти — грязные, пахнущие, чужие. Нет — свои. Впервые — свои. Не гувернантские, не бабушкины, не мягкие городские — а рабочие, пахнущие кровью и зверобоем, как руки Дарьи пахнут мятой и дымом, как руки Глафиры пахнут мукой и содой.
Она встала, подошла к полке, нашла банку с зверобоем — тем самым, который Дарья оставила в ноябре, сушёным, с мелкими жёлтыми цветками, с дырочками в листьях, которые бабушка проверяла под лупой. Отсыпала столовую ложку. Залила кипятком. Настой стал тёмным, золотисто-коричневым, как крепкий чай, и запах поднялся — терпкий, травяной, с перечной горчинкой, знакомый с первого урока.
В бабушкиной тетради, рядом с рецептом зверобоя, было написано: «От тоски и для храбрости. Заваривать вечером, пить на ночь. Не больше одной чашки — крепче не значит лучше. Умеренность, как говорит четырнадцатая карта: ни каплей больше, ни каплей меньше».
Варвара пила зверобой, и горечь была другой, чем у полыни, — не металлической, а тёплой, сухой, с привкусом мёда и перца. Горечь, которая не бьёт, а обнимает. И тоска — та, которая «болит, а где — непонятно», — отступила. Не ушла — отступила на шаг, как отступает темнота от свечи: темнота всё ещё есть, но рядом — свет.
За окном — луна, снег, тишина. Где-то в деревне, в покосившейся избе за колодцем, спала Степанида с дочерью на груди, и Митенька спал рядом, и печь остывала, и Дарья, может быть, ещё сидела за столом — руки на коленях, тёмные, крепкие, — и смотрела на спящих, и думала о Насте. Или не думала. Или — просто была рядом, как была тридцать лет, как будет ещё тридцать: рядом, молча, руками.
Морок лежал на шлафроке у печи — привычно, морда на рукаве, пегий бок к бордовой ткани. Дышал ровно. Не поднял голову, когда Варвара прошла мимо, — читал уже, знал уже, лапы отпустил. Только ухо — одно, правое — было повёрнуто к ней. Слушал. Как слушал всегда: всем телом, каждым волоском, каждым вздохом.
Варвара допила зверобой. Горечь осталась на языке — тёплая, сухая, как рукопожатие. И храбрость — маленькая, неяркая, похожая не на факел, а на огарок свечи, — зажглась где-то внутри, между рёбрами, и горела тихо, ровно, как все огни в этом доме: не ярко, но — горела.
Дом дышал. Снег лежал. Луна висела — медовая, тёплая, зимняя. И где-то в темноте, за три версты, в избе, пахнущей кровью и молоком, кричала новая жизнь — тонко, настойчиво, как будто хотела сказать что-то важное, но ещё не знала слов.