Страница 3 из 59
А потом — звук другой.
Тихий, стеклянный, отчётливый. Варвара подняла голову. На полке над буфетом стояла фарфоровая чашка — белая, с трещиной по краю, из сервиза, которым бабушка пользовалась каждое утро. Чашка звякнула. Негромко, но ясно — фарфор о фарфор, как будто кто-то тронул и поставил обратно.
Варвара встала. Подошла к полке. Чашка стояла, как стояла. Никого рядом. Ветра не было — ставни закрыты. Она протянула руку, коснулась пальцем трещины. Фарфор был тёплый.
Сверху — шаги.
Не треск и не скрип — шаги. Мягкие, осторожные, как будто кто-то ходит по комнате в одних чулках. Там, наверху, где холодная спальня с закрытой дверью. Варвара стояла, подняв голову к потолку, и считала. Четыре шага в одну сторону. Пауза. Четыре в другую. Пауза. И снова.
Она не испугалась. Или испугалась — но не так, как пугаются грабителей или зверей. Это был другой страх: лёгкий, щекочущий, как будто волосы шевельнулись на затылке от дыхания, которого не должно быть.
— Глафира!
Ключница вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. Посмотрела на Варвару. Потом — на потолок. Прислушалась.
— Это что? — спросила Варвара.
Глафира пожала плечами. Не испуганно, не удивлённо — как пожимают плечами на вопрос, сколько сейчас времени, когда и так видно по солнцу.
— Дом дышит, — сказала она. — Привыкнете.
Повернулась и ушла на кухню. Полотенце покачивалось у неё на плече.
Варвара постояла ещё минуту, слушая. Шаги стихли — или она перестала их слышать. Дом скрипел, вздыхал, щёлкал — но это уже было другое, понятное, деревянное. Половица у двери в кабинет скрипнула под ногой, пятая от порога, — и скрип был такой родной, такой точный, что Варвара замерла. Эта половица скрипела и пятнадцать лет назад. И, наверное, пятнадцать лет до того. Дом помнил. Дом ждал. Или ей хотелось так думать.
Она задула свечу в столовой и пошла по коридору к кабинету.
Морок лежал у печи в кабинете — вернулся из детской сам, неслышно. Смотрел на неё. Голубоватые подслеповатые глаза блестели в свете свечи, и хвост — тук — один раз по паркету, негромко, как точка в конце фразы.
Варвара поставила свечу на конторку. Бархатный мешочек лежал рядом с тетрадью, там, где она его оставила. Мешочек — вишнёвый, мягкий, тёплый на ощупь. Тетрадь — телячий переплёт, страницы пожелтели по краям, между ними — засушенные листья. Она не открыла ни того, ни другого. Не сегодня.
Она села на пол рядом с Мороком, прислонилась спиной к тёплой печи и закрыла глаза. Пёс подвинулся, положил тяжёлую голову ей на колени. Его шерсть пахла пылью, дорогой и чем-то ещё — чем-то сладковатым, ванильным, что Варвара не сразу узнала.
Бабушкины духи. Ландыш и мускус.
Она открыла глаза. Морок спал, привалившись к её ноге, и его бок мерно поднимался и опускался. За окном не было ничего — ни луны, ни звёзд, только чёрное октябрьское небо и где-то далеко, за прудами, одинокий огонь в деревне. Дом дышал вокруг неё — скрипел, щёлкал, постанывал, — и ей впервые за полгода показалось, что она на своём месте.
Или почти.
Морок вздохнул во сне — глубоко, утробно, как старик, который наконец добрался до своей постели. Хвост дрогнул. Печь гудела. Варвара положила ладонь на его тёплый бок и стала слушать, как дышит дом.