Страница 15 из 59
На крыльце сидел Морок. Ждал. Когда Варвара подошла, он встал — медленно, покачиваясь, — подошёл и ткнулся носом в её руку. Обнюхал — сначала правую, потом левую, потом снова правую. Долго, обстоятельно, как читают длинное письмо. Левая пахла полынью — Варвара чувствовала сама, горечь въелась в кожу. Правая — тысячелистником и мятой. Морок нюхал и нюхал, и хвост его покачивался — не быстро, не радостно, а задумчиво, как будто он составлял собственный конспект.
— Ну что, прочитал? — спросила Варвара.
Морок чихнул — от полыни, видимо — и пошёл в дом. Варвара — за ним. По коридору, мимо портрета бабушки в овальной раме (строгое, насмешливое лицо, как всегда), мимо столовой, где Глафира уже ставила самовар, мимо половицы, пятой от порога — скрип, знакомый, точный. В кабинет.
Тетрадь лежала на конторке, где Варвара её оставила утром. Бархатный мешочек — рядом. Конспект — в сумке, с ним вернулась. Тринадцать вопросов — три получили ответ, один — отказ, остальные — на потом.
Морок лёг у печи. Не мордой к пустому креслу — оно уже не пустое, оно Варварино, — а к двери. Как будто кого-то ждал. Или охранял.
Варвара села в кресло. Открыла конспект. Записала — сейчас, «после», как учила Дарья:
«Полынь — горечь, но на дне сладковатое. Тысячелистник — вяжет, стягивает. Чабрец — тёплый, домашний. "Самая честная трава: ничего не обещает, ничего не забирает"».
И ниже, мельче: «Дарья сказала: "Когда будешь нужна — тогда". Зимнее — телесное. Не для тетрадок. Ждать».
Она закрыла конспект и посмотрела в окно. Снег, темнота, далёкий огонь в деревне. Где-то там — Дарья, Степанида с круглым животом, отец Ефрем с больным коленом и тенью в глазах. Где-то дальше — Александр, в бараке, среди коек. Здесь — кабинет, тетрадь, мешочек с картами, которые она так и не открыла во второй раз. И горечь полыни на языке — первый настоящий вкус чужого знания.
Морок вздохнул у двери. Хвост — тук — по паркету. Один раз. И тишина.