Когда тьма любит

Глава 45 Найт

- Что ты здесь забыл?

Как вижу ее братца перед дверью, срываюсь и толкаю его в сторону, подальше от палаты. Помню, что мне говорила Сирия об их последнем разговоре, но не верю, что у этого идиота, который избивал ее при первой же возможности, вдруг проснулась совесть и братская любовь.

- Не хватило того, что отхватил? Могу снова в кому отправить.

- Не тебе решать, приходить мне к своей сестре или нет.

- К сестре? - усмехаюсь я. - А ты смешной. Пошел вон отсюда, пока я не вышел из себя.

Он кривит губы, делает шаг вперед, но тут же замирает, потому что я тоже делаю шаг, загораживая дверь.

- Я сказал, убирайся вон.

Он фыркает, качает головой, но отступает. Не потому что испугался, скорее потому что понял: здесь ему не рады, и никакой показной заботой он эту стену не пробьет.

- Ладно, - бросает он, не глядя на меня, скорее в сторону. - Пусть будет так. Но я все равно вернусь.

- Вернешься, когда она сама захочет тебя видеть, - говорю я, и в этот раз голос звучит ровнее. - Не раньше.

Он уходит, и только когда его фигура скрывается за поворотом, я наконец выдыхаю. Плечи опускаются, напряжение, которое держало меня в тисках, чуть-чуть отпускает.

Я вхожу в палату и опускаюсь на стул рядом с кроватью, который за эти два дня стал мне уже как родной. Ее показатели в норме и кислородную маску сняли. Вроде бы и говорят, что идет на поправку, но она не просыпается.

Я беру ее за руку, осторожно сжимаю.

- Ты слышишь меня? - шепчу, наклоняясь ближе, почти касаясь ее лба своим. - Я тут. Больше никто тебя не тронет. Клянусь. Даже дышать рядом с тобой не дам тем, кто хоть раз причинил тебе боль.

Дверь тихо приоткрывается, и в щель заглядывает Диана. Кивает мне, будто проверяя, что я еще держусь. Заходит, ставит на тумбочку стакан с водой и тарелку с бутербродами.

- Тебе надо хоть что-то съесть, - говорит она тихо, чтобы не нарушить тишину палаты. - Ты вторые сутки на одном кофе.

- Не хочу, - отвечаю так же тихо. - Пока она не откроет глаза, кусок в горло не полезет.

Диана вздыхает, но не спорит. Просто садится на второй стул, подтягивает колени к груди и смотрит на Сирию.

- Тоже хочу, чтобы она очнулась как можно скорее, - говорит она. - С одной стороны, чтобы крепко ее обнять. А с другой, поругать за то, что сделала с моим братом.

Не знаю, откуда у меня берутся силы улыбнуться.

- Она очнется. Должна. Если не хочет, чтобы ее любимый сравнял этот мир с землей. Слышишь? Ты должна очнуться.

- Я его и так сравняю, когда она откроет глаза. Просто сейчас сил нет.

- Рик отдал запись журналистам и полиции. Помимо похищения, удерживания против воли и дела с наркотиком, против него возобновили и дело твоей матери. Того психиатра и всех причастных сейчас допрашивают. Вскрыли все документы того времени. О тете снова заговорили, Найт. Правда наконец вскрывается наружу, как ты и хотел.

- Знаешь... скажи ты мне это все месяц назад, я бы прыгал от счастья. Я и сейчас рад. Те, кто поступил с ней так, по одному получают свое наказание. Но полностью заставить себя обрадоваться я не могу. Не могу, пока вижу ее на этой койке. Впервые в жизни я настолько сильно привязался к человеку, что даже о маме иногда забывал. Она стала причиной, по которой я снова начал дышать, чувствовать, бояться. Я никогда не думал, что что-то перекроет мою ненависть. Но перекрыло. Мне абсолютно похер на этих тварей и того, что они сейчас проживают. Меня волнует только одно - лишь бы она очнулась.

Проходят еще два дня. Она все так же неподвижна, и каждый раз, когда я смотрю на эту тонкую, почти невесомую линию на мониторе - ту, что отсчитывает ее пульс, - мне кажется, что она вот-вот оборвется. Будто мир специально тянет время, чтобы выжать из меня всю надежду до капли.

Я не выхожу из палаты. Диана приносит мне сменную одежду, кофе, еду, которую не ем. Все это стоит на тумбочке, остывает, черствеет, а я даже не замечаю. Мне кажется, если я хоть на минуту отвернусь, если закрою глаза, она исчезнет.

Однажды вечером в палату заходит врач. Он смотрит на показатели, кивает своим мыслям, потом переводит взгляд на меня.

- Вы, наверное, устали, - говорит он тихо. - Вам нужно отдохнуть.

- Я не устал, - отвечаю, не сводя глаз с лица Сирии. - Вы сказали, что все в порядке. Угрозы больше нет. Тогда почему она не просыпается?

- Этого я не могу сказать. Каждый организм восстанавливается по-своему. Иногда просто нужно чуть больше времени.

Я киваю. Время. Вот единственное, чего у меня сейчас слишком много и одновременно катастрофически мало.

Когда он уходит, я снова беру ее за руку. Пальцы холодные, но я держу, грею своим теплом, будто этим можно вернуть ее из той темноты, где она сейчас блуждает.

- Не надоело так лежать? Раз зову тебя ангелом, это не значит, что можно летать в облаках. Спускайся уже.

Следующие два дня проходят точно так же, в мучительном ожидании. Я не обращаю внимание ни на новости, ни на звонки, ни на что. Мне все равно, что происходит с миром за пределами этой палаты. День и ночь я провожу у ее кровати, не отходя ни на шаг. Ее брат несколько раз приходил, но, зная, что я ему не позволю зайти к ней, разворачивался и уходил. А вот ее отец пришел только раз и то, притащив за собой репортеров, якобы показать свою "любовь" к дочери. Хрен эгоистичный, а не отец. Хотел таким образом свою значимость хоть как-то повысить.

Дэн говорил, что Брендон продал его компанию. И теперь он остался ни с чем. Правда, эти идиоты не знают, что тот, кто выкупил ее - это я. С самого начала, когда узнал про их план, так было задумано. Я просто ждал момента, когда это случится. А так как меня это все в последнее время ни коим образом не заботило, Дэн разобрался со всем.

Не знаю, зачем она мне. Оставлю этот вопрос ангелу, когда она очнется.

- Знаешь что? - говорю я, вглядываясь в ее лицо. - Когда тебе станет лучше и мы вернемся домой, я избавлюсь от всех диванов и кроватей. Достаточно. Ты уже отоспалась на год вперед. Думаешь, я не сделаю этого?

Ее пальцы едва заметно вздрагивают под моими. Совсем чуть-чуть так, что, если бы я не смотрел каждую секунду, не заметил бы. Но я замечаю. Сердце подпрыгивает где-то в горле, перекрывая дыхание.

- Сирия? - голос срывается, и я сглатываю, чтобы не выдать, как сильно дрожит внутри все, что я так старательно держал под контролем. - Ты меня слышишь? Если да... сожми мою руку. Хоть чуть-чуть.

Тишина. Только мерное пиканье приборов, спокойное, размеренное. И вдруг легкое, едва ощутимое движение. Совсем слабое, но настоящее.

Из груди вырывается рваный выдох - то ли смех, то ли всхлип, я сам не понимаю. Слезы наворачиваются на глаза, и я не пытаюсь их вытереть. Пусть текут. Пусть смоют хоть каплю того страха, что столько дней держал меня в ледяных тисках.

Ее ресницы вздрагивают. Медленно, будто ей тяжело даже это. Потом чуть шире. И наконец она открывает глаза. Сначала не фокусируясь, будто не понимая, где она и что происходит. Взгляд скользит по палате, по приборам, по потолку и наконец находит меня. Замирает. В этих глазах столько всего: боль, усталость, непонимание… и узнавание.

- Найт…, - голос хриплый, едва слышный.