Когда тьма любит

- Я щас правильно понимаю, - говорит Сирия. - Вы... вместе?

- Все правильно, невестка, - гордо заявляет Дэн, на что Рик вздыхает.

- Бедная девочка.

- Ничего она не бедная. Во мне много плюсов, знаешь ли.

- Я пока ни одного не видел.

- Конечно, не видел. Я специально тебе не показывал. Ты же у нас уже старый. Боялся, инфаркт еще схватишь.

- Как мило с твоей стороны.

У меня внутри все переворачивается от облегчения. Они здесь. Все. Живые, шумные, свои. И самое главное - Сирия сидит рядом, ее пальцы все еще переплетены с моими, и она смеется, потому что Дэн уже вовсю расписывает Диане, какой он «идеальный партнер». Сам поверил бы, если бы не знал его как свои пять пальцев.

- Ну вот смотри, - вещает он, размахивая вилкой так, будто это микрофон на сцене. - Я, например, никогда не забываю, где оставил ключи. У многих мужиков это вечная проблема. Но не у меня. Это уже жирный плюс.

- Потому что ты их вообще не берешь, - спокойно вставляет Рик. - Ты их теряешь еще до того, как выходишь из комнаты.

Диана качает головой, но улыбается так, что видно - ей это все нравится. И Дэн это видит, и от этого светится, как мальчишка, который наконец-то получил желаемое.

- Правильно говорят, что чем старше становишься, тем скучнее. Женщину себе найди. Хотя бы меня мучить перестанешь.

- Найду, не переживай. Сам следи за тем, чтобы не потерять свою. Она слишком хороша для тебя, - говорит Рик, и я на секунду замечаю грусть на его лице. Знаю, что он из-за моей матери никого себе не ищет. Не буду его переубеждать. Это его чувства. Сам бы не смог полюбить кого-то, кроме ангела.

- Вот умеешь ты портить все, - не унимается Дэн. - Не потеряю, не боись. Во мне еще много сил. Я - парень молодой. Не такой, как ты, у которого будильник звенит в шесть утра даже по выходным.

- Потому что кто-то должен следить, чтобы вы не проспали жизнь, - парирует Рик.

- Ты ее и так не даешь проспать. Ты ее вообще не даешь жить спокойно.

Сирия наклоняется ко мне, шепчет так, чтобы слышал только я:

- Знаешь, я раньше думала, что самое приятное после больницы - это тишина. Теперь понимаю: самое приятное - это вот этот хаос.

Я киваю, прижимаюсь лбом к ее виску на секунду, просто чтобы почувствовать, что она теплая, настоящая, здесь.

- Хаос с пожизненной подпиской, - шепчу я в ответ.

Она тихо смеется, и этот смех царапает что-то внутри - не больно, а так, будто заживает старая рана, и от этого становится легче дышать.

Дэн тем временем не умолкает. Он уже переходит от «плюсов» к «уникальным навыкам». Весь вечер проходит так. Мы шутим, смеемся, играем в безумные игры, которые придумывает Дэн. Бутылки с алкоголем опустошаются с молниеносной скоростью.

- Так, стоп, - вдруг провозглашает он, вскакивая и чуть не опрокидывая тарелку. - Мы слишком расслабились. Нужна игра. Предлагаю нечто гениальное. «Правда или действие».

- Если это действие будет включать в себя танцы на столе, я ухожу, - заявляет Диана, почти засыпая .

- Никаких танцев, - торжественно обещает Дэн, приложив руку к груди. - Только душевные откровения и… ну, может, одно небольшое акробатическое упражнение. Совсем чуть-чуть.

Сирия утыкается мне в плечо и шепчет:

- Он неисправим.

- Зато с ним не скучно, - отвечаю я, обнимая ее чуть крепче, чтобы она не замерзла. - А скука после больницы - это вообще преступление.

Игра начинается. И, конечно, все сразу идет не по плану. Первое «действие» для Рика заключается в том, чтобы спеть строчку из самой романтичной песни, которую он только знает. Рик смотрит на нас так, будто мы предложили ему прыгнуть с парашютом без парашюта, но потом вздыхает, прикрывает глаза и выдает низким, неожиданно мелодичным голосом:

- «Я буду всегда с тобой…»

Мы замираем. Даже Дэн перестает жестикулировать.

- Ого, - тянет он спустя секунду. - Ты что, скрывал от нас свой талант?

- Ты и не такой талант заставишь вытащить наружу, парень, - ворчит Рик, снова становясь привычным суровым опекуном. - И если кто-то посмеет это записать - вам не сдобровать. Это обращение к тебе, Дэн.

Смех снова накрывает комнату. Дальше идет по нарастающей. Дэн должен был рассказать, какой самый нелепый поступок он совершил ради Дианы. Оказалось, что однажды он в три часа ночи поехал через весь город за ее любимым мороженым, потому что она «просто сказала, что было бы неплохо». Диана слушала это, приложив ладонь ко рту.

- Серьезно? Я думала, ты его в ближайшем магазине купил.

- В три часа ночи? Мне ни один продавец не хотел открывать магазин. Пришлось хорошенько побегать. Все для тебя, любимая, - подмигивает он.

А я и не знал, что он такой романтик. Движешься в правильном направлении, чувак.

Мне выпало «правда». Дэн уставился на меня с видом следователя на допросе.

- Найт, честно: когда ты понял, что Сирия - это навсегда?

Я смотрю на нее. Она поднимает на меня глаза, в них столько доверия, столько тепла, что слова сами находятся.

- Когда забирал ее из того дома. Дал себе слово, что не отдам ее никому. Если и выйдет за кого-то, то только за меня.

Сирия краснеет, но улыбается, и эта улыбка дороже для меня всего на свете.

Время теряет смысл. Бутылки пустеют, разговоры становятся все тише, а паузы между ними - все длиннее. Дэн все еще пытается поддерживать атмосферу, но его энтузиазм постепенно сдает позиции перед усталостью.

Он откидывается на диван и вырубается почти сразу.

- Ну вот. Один уже в отключке, - говорит Диана.

Рик уже откинулся на кресле, прикрыв глаза. Он еще не спит, но явно балансирует на грани.

- Пусть спит, - тихо говорит он. - У него сердце доброе, хоть и прикрыто тонной глупостей.

Сирия кладет голову мне на плечо, вздыхает, будто сбрасывая с себя весь груз последних недель, и закрывает глаза. Ее дыхание становится ровным, спокойным.

Я сижу, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить ее сон. В комнате становится все тише. Рик, кажется, тоже задремал. Диана сидит еще немного, глядя на спящего Дэна, потом осторожно устраивается у него на коленях и, подложив руку под голову, тоже закрывает глаза.

И вот так мы и остаемся: Дэн и Диана - в своем маленьком мире, Рик - на кресле, будто все еще охраняя нас даже во сне, а я - с Сирией.

Я смотрю на них всех - на эту странную, шумную, но такую родную семью - и понимаю: месть, справедливость, боль - все это было важно. Но сейчас важнее было то, что мы вместе. Что мы пережили и выстояли. Что Сирия здесь, живая, теплая, рядом.

Сам не замечаю, как веки становятся тяжелыми, а мысли медленными и мягкими. Сон подкрадывается незаметно, как теплый плед, и укутывает нас всех, стирая границы между «вчера» и «завтра».