Когда тьма любит

Глава 47 Найт

Его приводят спустя пару минут. Он сначала замирает в дверях, когда видит меня. До сих пор при виде него вспоминаю, что он сделал с Сирией. Те дни в больнице я никогда не смогу выкинуть из головы. Я не успел ему от души башку разбить ни за маму, ни за нее. Но сделаю это сейчас.

- Чего приперся? - бросает он, опускаясь на стул. Он заметно похудел, появились черные круги под глазами, волосы растрепаны. Я попросил Рика сделать так, чтобы к нему никого не впускали и не сообщали о состоянии Сирии. Придумал для него свое наказание.

Я молча опускаю голову и выдыхаю. Тренировался, чтобы сыграть перед ним как можно правдоподобно.

- За мать... я не смог тебе дать ответку, потому что был мал. Но за Сирию... только выйди отсюда, и я тебе устрою настоящий ад. Думаешь, тебе удастся просто отсидеться, пока все уляжется?

Брендон дергается, будто от пощечины, но тут же пытается спрятать реакцию за привычной наглостью. Он кривит губы, отводит взгляд в сторону, но я вижу, как подрагивают его пальцы, как напрягаются плечи. Он боится. Не меня, нет. Того, за чем я пришел. Он до сих пор думает, что Сирия лежит в больнице.

- Да пошел ты, - бросает он, но в голосе нет прежней уверенности. Только хрипота и усталость. - Что тебе еще надо? Я уже все потерял.

Я усмехаюсь - коротко, без капли веселья.

- Потерял? - переспрашиваю я. - Ты даже не представляешь, что такое настоящая потеря.

Он поднимает на меня глаза. В них мелькает что-то похожее на вызов, но тут же гаснет. Он знает, к чему я веду. Все эти дни он гадал, что с Сирией. Никто не давал ему ни слова, ни намека. И теперь он готов схватиться за любую кроху информации.

- Она умерла, - говорю я, сжимая руку в кулак. Хоть и ложь, но бьет в грудь так сильно, что на секунду я и сам верю в это. Не представляю, что бы со мной было не очнись она.

Брендон замирает. Его лицо на секунду теряет все краски, становится серым, пустым. Он открывает рот, будто хочет что-то сказать, но не может выдавить ни звука.

- Нет..., - наконец выдавливает он, качая головой. - Ты врешь. Ты просто хочешь меня сломать. Специально так говоришь.

- Специально? Сначала мою мать, а теперь ее. Не надоело заигрываться со своей дрянью. Из-за того, что ты ей дал, ее организм не выдержал.

Он вскакивает со стула, тот с грохотом падает на пол.

- Врешь! - кричит он, и в этом крике столько отчаяния, что на мгновение мне становится почти жаль его. Почти. Но я тут же вспоминаю Сирию в палате - бледную, неподвижную, с тонкой линией пульса, который мог оборваться в любой момент. - Врешь... Врешь. Этого не может быть. Ты бы не сидел здесь таким спокойным.

- Спокойным? Ты даже не представляешь, что я хочу с тобой сделать. И сделаю. Когда выйдешь отсюда. За обоих сполна ответишь.

Он пятится назад, пока не упирается спиной в стену. Его дыхание сбивается, глаза бегают по комнате, будто он ищет выход, который уже давно для него закрыт.

- Этого не может быть… - шепчет он, и голос его ломается. - Я не хотел… я просто… Неет. Не может быть.

Я смотрю на него. Внутри все кипит, но я не говорю больше ни слова. Мне и бить его не нужно. Удар уже нанесен. И он будет болеть дольше, чем любой синяк. Пусть он верит, что уничтожил ее. Пусть эта мысль разъедает его изнутри, как разъедала меня каждый раз, когда ей становилось плохо.

Он хватает стул и с криком обрушивает его на стекло между нами. Я даже с места не двигаюсь. Его глаза горят, а самого во всю трясет. Охранники хватают его, заводя ему руки за спину.

- Ты лжешь! Это все неправда! - кричит он, вырываясь из их рук. С размаху бьет по стеклу, что служит препятствием между нами. Но оно не разбивается. Зато его костяшки окрашиваются в кровь. Еще один удар. - Лжешь! Ублюдок! Я не верю ни единому твоему слову! Этого... Этого всего не было бы, если бы ты не влез в нашу жизнь! Сука! Пустите меня! Пустите!

Я сижу неподвижно, пока охранники утаскивают его, а он все кричит и бьется. Его вопли еще звенят в ушах, когда дверь за ним наконец захлопывается, и в комнате повисает тяжелая, выжатая тишина.

Делаю медленный вдох, но воздух не приносит облегчения. Он все такой же колючий, пропитанный чужой яростью и моей собственной ложью. Сжимаю кулаки, чувствуя, как под кожей пульсирует напряжение. На секунду прикрываю глаза, чтобы стряхнуть это наваждение, но перед внутренним взором тут же встает Сирия - ее бледное лицо, едва заметное движение ресниц, слабый голос: «Найт…»

Именно это возвращает меня в реальность.

Разворачиваюсь и выхожу в коридор. Рик ждет у стены, скрестив руки. Вид у него спокойный, но в глазах читается напряжение.

- Ты уверен, что стоило заходить так далеко? - спрашивает он тихо, чтобы никто лишний не услышал.

- Тюрьма ему ничего не даст. Пусть поймет, каково это - жить с мыслью, что ты убил того, кто тебе дорог. Пусть хоть на минуту почувствует то, что я чувствовал каждый день, пока она лежала в палате и не открывала глаза.

Рик кивает, будто принимает мои слова, хотя и не до конца с ними согласен.

- Ладно. Твое право.

- Спасибо тебе за все. Без тебя это стало бы невозможным.

- Еще бы. Ты мне многим обязан, сопляк. Особенно за испорченные нервы.

Он хлопает меня по плечу с улыбкой.

- Пойдем, - говорит мягко. - Нас уже заждались.

Я киваю и иду за ним. Коридоры сменяют друг друга, но с каждым шагом тяжесть на плечах становится чуть легче. Я отомстил, мама. Теперь о тебе говорят не как о женщине, разрушившей чужую семью, хотя в этом и не было твоей вины. Только этого старика, что соврал тебе про свою семью. Но теперь все знают, что главной жертвой была только ты. Об этом твердят везде: в интернете, в новостях, на каждом углу. Справедливость восторжествовала.

Когда мы выходим на улицу, воздух кажется чище, прохладнее. Солнце уже садится, окрашивая город в теплые оттенки, и этот контраст между тем, что осталось позади, и тем, что впереди, вдруг ощущается особенно остро.

Мы едем ко мне. Уже с порога я слышу смех Дианы и ворчание Дэна. Они все сидят на полу, в гостиной, накрыв столик рядом с диваном. Стоит увидеть, как смеется Сирия, на душе становится легче. Я подмигиваю ей, когда она поворачивается ко мне.

Сажусь на пол рядом с ней, опираюсь спиной о диван и тяну ее руку к себе, переплетая пальцы. Рик устраивается рядом с Дэном.

- Вы где шлялись? - бросает Дэн, за что получает подзатыльник от Рика.

- Так и не научился манерам. Я тебе ровесник, по-твоему?

- А ты так и не понял, что ты мне не отец. Надоело знаешь ли получать от тебя пиздюлей. Пожалей хоть немного.

- Ты еще долго их будешь получать. Если бы не жалел, не вытаскивал бы тебя из половины передряг, в которые ты сам себя загонял.

- Это не передряги, - бурчит Дэн, но в уголках губ прячется улыбка. - Это жизненные эксперименты.

- Эксперименты тоже мне, - фыркает Диана. - Лучше бы ты и дальше прятал в голове эти эксперименты. От них ничего хорошего не выходит.

- Вот-вот. Истину глаголит, девочка.

- Еще чего. Благодаря этим экспериментам ты сейчас со мной.

В гостиной наступает тишина. Мы смотрим на этих двоих. На лице Дианы застывает удивление вместе со смущением. Так, значит наконец избавился от соперника, дружище? Ну, поздравляю.