Тропы Афона

Геронда не заметил меня. Он подошёл к лампаде перед иконой Спасителя, осторожно поправил фитиль и долил немного масла. Потом долго стоял неподвижно, не произнося ни одного слова. В храме было настолько тихо, что слышалось только едва заметное потрескивание пламени. Я неожиданно подумал, что именно так выглядит молитва человека, который уже не ищет самого себя.

Когда старец повернулся, он увидел меня и спокойно подошёл ближе. Я попросил благословения. Мы вместе сели на скамью. Прошло несколько минут. Ни один из нас не нарушал тишину.

Наконец я тихо сказал:

– Отче... мне кажется, что я всё ещё очень далёк от настоящей молитвы.

Геронда внимательно посмотрел на меня. В его глазах не было ни удивления, ни желания сразу утешить. Он словно ждал, пока я сам договорю то, что ещё оставалось в сердце.

– Почему ты так думаешь? – спросил он.

Я некоторое время молчал.

– Потому что вижу в себе слишком много рассеянности. Слишком много самолюбия. Слишком мало любви. Иногда кажется, что за всё это время я сделал только несколько первых шагов.

Геронда опустил взгляд на лампаду.

– А кто тебе сказал, что Господь считает шаги?

Я не нашёлся что ответить.

Он продолжил:

– Человек любит измерять свою жизнь. ... Бог любит жить в ней.

Сердце подсказывало что это действительно так, разум отчаянно пытался удержаться за привычное. Почти всё время, проведённое на Афоне, я незаметно пытался понять, изменился ли я, стал ли внимательнее, глубже ли стала молитва, победил ли какие-нибудь страсти. Даже после многочисленных бесед со старцами во мне всё ещё жило желание оценить собственное духовное состояние. Теперь же я понял, что и эта привычка остаётся одной из самых тонких форм самолюбия.

Мы снова долго молчали. Геронда смотрел на небольшое пламя лампады. Потом очень спокойно произнёс:

– Видишь этот огонь?

– Да.

– Он освещает храм.

Геронда немного помолчал.

– Но никогда не освещает самого себя.

Я сидел неподвижно, позволяя смыслу услышанного проникнуть глубже. Чем больше человек смотрит на собственную молитву, тем труднее ему видеть Христа. Лампада существует не для того, чтобы любоваться своим пламенем. Она нужна для того, чтобы её свет помогал увидеть икону. Наверное, и настоящая молитва постепенно перестаёт обращать человека к самому себе. Она всё глубже обращает его к Богу.

Через некоторое время я спросил:

– Отче... что значит, что сердце становится храмом?

Геронда долго не отвечал. Потом очень медленно произнёс:

– Когда человек перестаёт приходить к Богу только в храм. … И начинает жить перед Ним всегда… … – Сердце становится храмом не потому, что человек постоянно чувствует благодать.

Теперь его голос звучал почти шёпотом.

– А потому, что Христос становится для него ближе всего остального.

Мы снова замолчали. Теперь становилось понятно, почему старцы так мало говорили о высоких духовных состояниях. Их целью было не научить человека особым переживаниям. Они старались привести его к постоянному пребыванию перед Богом, которое постепенно входит во всю жизнь.

Я вспомнил первую встречу в архондарике. Тогда монах сказал, что молитва начинается раньше слов. Теперь эти слова открывались совсем иначе. Действительно, молитва начинается не тогда, когда человек раскрывает молитвослов. Она начинается в ту минуту, когда сердце вспоминает о Боге. И если это памятование становится постоянным, тогда вся жизнь незаметно превращается в продолжение Литургии.

Старец поднялся со скамьи. Перед уходом он остановился возле двери и произнёс всего одну фразу:

– Не старайся носить Бога в своей памяти.

Он посмотрел на меня с необыкновенной теплотой.

– Лучше живи так, чтобы помнить, что ты всегда находишься в Его любви.

После этих слов он тихо вышел из храма.

Я ещё долго сидел один. Лампада продолжала спокойно гореть перед образом Спасителя. Она ничего не доказывала. Не старалась светить ярче других. Она просто исполняла своё маленькое служение. И мне вдруг показалось, что именно так Господь постепенно устраивает человеческую душу. Он не превращает её в нечто необыкновенное. Он делает её местом Своего присутствия.

В ту ночь я почти не произносил слов молитвы. Не потому, что молитва закончилась. Напротив, впервые за долгое время появилось ощущение, что слова уже исполнили своё дело и тихо уступили место простому предстоянию перед Богом. Не было ни восторга, ни особых чувств, ни желания удержать это состояние. Был только Христос. И этого оказалось достаточно.

Тогда я понял, что Царство Божие действительно начинается внутри человека. Не в ту минуту, когда он достигает духовного совершенства. А тогда, когда сердце перестаёт жить отдельно от Бога. И всё, что прежде было отдельными молитвами, постепенно становится одной непрерывной жизнью в Его присутствии.

Сердце становится храмом не тогда, когда человек начинает больше говорить Богу. Оно становится храмом тогда, когда вся его жизнь тихо начинает совершаться перед Лицом Божиим.

+

Глава тридцать вторая. Непрестанная память Божия

.

Наступили последние дни моего пребывания на Святой Горе. Эта мысль уже не вызывала той печали, которую я ожидал почувствовать. Когда человек только приезжает на Афон, ему кажется, что самое трудное – войти в эту жизнь. Но приходит время, и становится ясно, что ещё труднее – унести её с собой. Я всё чаще спрашивал себя не о том, чему научился здесь, а о другом: что останется со мной, когда корабль увезёт меня обратно в мир? Не исчезнет ли всё пережитое среди привычной суеты, множества забот, встреч, разговоров и обязанностей?

Эти вопросы сопровождали меня почти постоянно. Мне вспоминались все месяцы, прожитые на Святой Горе. Первый вечер в архондарике. Ночная полуночница. Зимняя буря. Тропа среди сосен. Работа в саду и на кухне. Пасека, виноградники, больничная келлия, братская трапеза. Каждая встреча со старцами открывала новую сторону молитвы, но теперь я всё яснее видел, что все они говорили об одном и том же. Ни один из них не учил каким-то особенным способам молитвы. Все они незаметно учили жить перед Богом.

Накануне моего отъезда игумен сказал:

– Перед дорогой сходи ещё к одному старцу. Думаю, тебе важно увидеть его именно теперь.

Я не стал расспрашивать. За время жизни в монастыре я уже привык доверять подобным словам. Иногда последняя встреча оказывается важнее первых десяти.

Келлия старца находилась высоко над монастырём. Тропа поднималась через старую масличную рощу, затем проходила между огромными валунами и выводила на небольшую поляну. Отсюда открывался широкий вид на море. Всё было наполнено тихим весенним светом. Лёгкий ветер шевелил листья олив, а где-то далеко зазвенел монастырский колокол, созывая братию на вечернее богослужение. Мне вдруг показалось, что сама природа готовится проститься со мной.

Геронда встретил меня возле своей келлии так, словно давно ожидал моего прихода. Его лицо было удивительно светлым. Не от возраста и не от здоровья – напротив, годы уже заметно согнули его плечи. Но в его глазах жила та тихая ясность, которую невозможно приобрести человеческими усилиями. Он благословил меня, и мы сели на старую деревянную скамью возле стены келлии. Перед нами медленно колыхались ветви старой маслины, пережившей, наверное, не одно поколение монахов.

Мы долго молчали. За эти месяцы я научился не бояться молчания. Оно перестало казаться пустотой. Иногда именно в такие минуты сердце начинало понимать то, чего ум ещё не мог выразить словами. Мне уже не хотелось задавать много вопросов. Казалось, всё главное было сказано прежде. Оставалось только услышать последнее.