Тропы Афона

Когда мы вышли из храма, монастырский двор уже наполнился обычной жизнью. Кто-то нёс инструменты к мастерской, кто-то спускался в сад, кто-то встречал новых паломников. Всё выглядело так же, как вчера и как месяц назад. Но мне неожиданно открылось, что именно в этой простой повседневности благодать чаще всего и совершает своё тихое дело. Она не разрушает обычную жизнь. Она постепенно преображает человека внутри неё.

Вечером, став на молитву, я уже не спрашивал Господа, оживает ли моя молитва. Этот вопрос вдруг потерял прежнюю важность. Мне хотелось лишь одного – снова произнести Его святое имя с доверием и любовью. И тогда пришло спокойное понимание: пока человек всё время наблюдает за своей молитвой, она ещё остаётся его заботой. Но когда сердце начинает жить Христом, человек всё реже думает о своей молитве и всё чаще – о Самом Господе. Наверное, именно тогда молитва перестаёт быть только человеческим усилием и начинает незаметно жить в глубине души как дыхание новой жизни, дарованной благодатью Божией.

Благодать не приходит по человеческому расчёту. Она тихо входит в сердце, которое перестало искать её ради себя и научилось искать одного лишь Христа.

+

Глава двадцать шестая. Мир Христов

.

Казалось, после долгих месяцев, проведённых на Святой Горе, я начал иначе слышать слова богослужения. Раньше многое проходило мимо сознания. Теперь некоторые молитвы неожиданно останавливались в сердце и продолжали жить ещё долго после окончания службы. Особенно часто мне вспоминались слова, которые священник многократно произносит во время Божественной Литургии: «Мир всем». Я слышал их тысячи раз, но только теперь начал спрашивать себя: что такое этот мир? Почему Христос, являясь ученикам после Воскресения, прежде всего говорит именно о мире? И почему человек, искренне молящийся, далеко не всегда живёт в этом мире?

Эти вопросы сопровождали меня несколько дней. Я понимал, что речь идёт не о спокойном характере и не о внешнем отсутствии тревог. На Афоне мне довелось встретить старцев, переживших войны, болезни, тяжёлые искушения и годы сурового подвига. Их жизнь никак нельзя было назвать лёгкой. Но рядом с ними ощущалось нечто такое, что трудно выразить словами. Это был не покой человека, у которого нет проблем. Это был мир человека, который давно доверил свою жизнь Богу.

Однажды после трапезы один из монахов предложил мне сходить на монастырскую пасеку. Она находилась довольно далеко, на солнечном склоне горы, окружённом цветущими кустарниками и молодыми каштанами. Там жил пожилой монах, который уже много лет заботился о пчёлах. Братия говорила, что он редко беседует о духовной жизни, но каждый, кто возвращался от него, приносил с собой необыкновенное внутреннее спокойствие.

Дорога шла через широкую поляну, покрытую весенними цветами. Воздух был наполнен ароматом тимьяна, шалфея и дикого розмарина. Вокруг стояла удивительная тишина. Лишь где-то высоко над лесом кричал орёл, а ближе слышалось едва различимое гудение пчёл. Оно не нарушало тишину, а словно становилось её частью. Чем ближе я подходил к пасеке, тем яснее ощущал, что здесь всё живёт по каким-то своим законам – спокойно, размеренно и без суеты.

Геронда встретил меня возле ульев. Он был невысокого роста, с густой белой бородой и необыкновенно светлыми глазами. На нём был старый выцветший подрясник, на плечах висела простая холщовая сумка с инструментами. Он поздоровался, но не предложил сразу начать разговор. Вместо этого мы вместе подошли к одному из ульев, и он осторожно снял деревянную крышку.

Я невольно ожидал увидеть беспокойное движение пчёл. Но ничего подобного не произошло. Старец двигался так спокойно, что насекомые почти не обращали на него внимания. Они продолжали своё дело, перелетая с одной рамки на другую. В этом маленьком мире всё было наполнено удивительным порядком. Здесь никто не суетился. Никто не сталкивался с другими. Каждая пчела словно знала своё место и своё служение.

Мы долго наблюдали молча. Наконец старец снова закрыл улей и тихо произнёс:

– Если человек приходит сюда с тревогой, пчёлы сразу чувствуют её.

Я удивлённо посмотрел на него.

– Неужели они различают человеческое состояние?

Он улыбнулся.

– Конечно.

Потом добавил:

– Тревожное сердце всегда делает движения резкими.

Мы медленно пошли между ульями. Он время от времени останавливался, прислушиваясь к ровному гудению пчёл. Казалось, он слышит в нём гораздо больше, чем обычный человек.

Я наконец решился задать вопрос, который давно носил в себе.

– Отче, что такое мир Христов? Почему одни люди имеют его даже среди тяжёлых испытаний, а другие теряют покой из-за самых незначительных событий?

Геронда не ответил сразу. Он сорвал маленькую веточку цветущего тимьяна, осторожно растёр её между пальцами и вдохнул аромат.

– Скажи, – произнёс он после долгого молчания, – море всегда спокойно?

– Нет.

– А глубина моря?

Я задумался.

– Наверное... почти всегда.

Геронда кивнул.

– Вот и человеческое сердце.

Он посмотрел вдаль, где за зелёными склонами мерцало море.

– Большинство людей живут только на поверхности.

Его слова прозвучали очень просто. Но в них чувствовалась глубокая правда.

Он продолжил:

– На поверхности всё время меняется… Сегодня похвала… Завтра обида...

Он снова посмотрел на меня.

– Сегодня здоровье.

После короткого молчания добавил:

– Завтра болезнь.

Потом тихо произнёс:

– Если человек живёт только этим, мира у него никогда не будет.

Мы снова остановились возле ульев. Пчёлы продолжали своё непрерывное движение. Каждая была занята своим делом, и ни одна не пыталась изменить порядок, установленный Творцом. Мне вдруг показалось, что и монастырская жизнь устроена так же. Мир рождается не тогда, когда исчезают трудности. Он рождается тогда, когда каждый перестаёт жить только ради самого себя.

Геронда словно продолжал мои мысли.

– Знаешь, почему Христос сказал: «Мир Мой даю вам»?

Я покачал головой.

– Потому что настоящий мир невозможно создать самому.

Он говорил очень спокойно.

– Его можно только принять.

Я внимательно слушал.

– Пока человек старается устроить мир вокруг себя, он постоянно воюет.

Он улыбнулся.

– Когда же позволяет Христу устроить мир внутри него, начинает иначе смотреть на всё остальное.

Старцы и веся жизнь в монастыре учили меня вниманию, покаянию, смирению, благодарению. Теперь становилось ясно, что всё это постепенно освобождало сердце для самого великого дара – мира Христова. Этот мир не был наградой за духовные труды. Он был плодом пребывания рядом со Христом. Как пчёлы спокойно трудятся вокруг своей матки, не нарушая внутреннего порядка, так и человеческое сердце становится мирным тогда, когда его центром перестаёт быть собственное «я».

Я спросил:

– Значит, мир приходит сам?

Старец покачал головой.

– Нет.

Он ответил очень мягко.

– Мир приходит вместе со Христом.

Немного помолчав, добавил:

– И уходит тогда, когда человек начинает жить без Него.

Эта короткая фраза многое поставила на свои места. Сколько раз раньше я пытался обрести внутреннее спокойствие, борясь лишь с тревожными мыслями или изменяя внешние обстоятельства. Но всё это помогало ненадолго. Геронда же говорил совсем о другом. Мир – это не отсутствие тревог. Это присутствие Христа в сердце. Именно поэтому апостолы могли сохранять мир среди гонений, а мученики – перед лицом смерти.

Когда солнце стало склоняться к вечеру, мы возвращались от пасеки молча. Гудение пчёл постепенно осталось позади, но в душе продолжало звучать другое – глубокое чувство внутренней тишины. Мне вдруг стало ясно, что настоящая молитва никогда не делает человека беспокойным. Если после долгих молитв сердце остаётся раздражительным, осуждающим и тревожным, значит, оно ещё больше занято собой, чем Богом. Но когда Христос постепенно становится центром жизни, в душе рождается удивительная тишина. Не потому, что исчезают скорби. А потому, что появляется Тот, Кто сильнее любой скорби.