Тропы Афона

– Чаще она рождается из любви.

Потом мы долго сидели молча. Солнце окончательно скрылось за горизонтом. Золотая дорожка на воде постепенно исчезла, уступив место мягкому вечернему сиянию. Над морем начали зажигаться первые звёзды. Мне вдруг показалось, что благодарность очень похожа на этот вечерний свет. Она не прогоняет сразу всю темноту. Но делает её иной. Темнота уже перестаёт быть страшной, потому что в ней продолжают светить звёзды.

Возвращаясь в монастырь, я неожиданно вспомнил многие события собственной жизни. Те, которые когда-то казались тяжёлыми, несправедливыми или непонятными. Сколько раз я роптал на обстоятельства, не зная, что именно через них Господь постепенно меняет моё сердце. Только спустя годы становилось ясно, что многие скорби были не наказанием, а врачеванием. Тогда я впервые понял, что благодарность – это не обязанность благочестивого человека. Это признак того, что сердце начинает узнавать руку Отца даже там, где глаза ещё видят только испытание.

В тот вечер, встав на молитву, я впервые не просил Господа изменить завтрашний день. Вместо этого я долго благодарил Его за сегодняшний. За радость и усталость. За ясность и недоумение. За встречи со старцами и за собственную немощь. За всё, что уже понял, и за то, чего пока понять не могу. И вместе с этой благодарностью в сердце неожиданно вошёл глубокий мир. Не потому, что исчезли вопросы. А потому, что стало легче доверять Тому, Кто знает ответы раньше, чем человек научится задавать правильные вопросы.

Ропот рождается там, где человек доверяет прежде всего самому себе. Благодарность рождается там, где сердце постепенно начинает доверять Богу больше, чем собственному пониманию жизни.

+

+++

ЧАСТЬ IX. БЛАГОДАТЬ

Глава двадцать пятая. Когда молитва оживает

.

За время моего пребывания на Святой Горе произошло нечто, чего я сначала даже не заметил. Если в первые недели каждая встреча со старцами открывала новую мысль, каждое послушание становилось уроком, а каждая служба приносила множество переживаний, то теперь всё начало меняться. Афон перестал удивлять. Он вошёл в повседневную жизнь. Ночные богослужения, монастырская трапеза, работа в саду, долгие переходы по горным тропам, Иисусова молитва во время послушания – всё стало единым течением жизни. Именно тогда я понял, что духовная жизнь взрослеет не тогда, когда человек постоянно переживает что-то новое, а тогда, когда верность становится естественной.

В тот день Божественная Литургия закончилась особенно тихо. Не было большого праздника, не было многочисленных паломников, не звучало торжественное пение нескольких хоров. Братия спокойно приняла антидор и начала расходиться. Храм постепенно пустел. Перед иконами продолжали гореть лампады, в воздухе ещё сохранялся запах ладана, а солнечный свет медленно проникал через высокие окна, ложась на древние каменные плиты. После многих месяцев на Афоне я начал особенно любить именно эти минуты. В них не происходило ничего внешнего. Но именно здесь сердце училось слышать то, что невозможно услышать среди шума.

Я остался в храме один. Не хотелось ни читать книгу, ни размышлять, ни даже произносить молитву вслух. Я просто стоял перед образом Спасителя. Впервые за долгое время не было внутреннего напряжения. Не хотелось проверить себя: внимателен ли я, правильно ли молюсь, есть ли в сердце мир или, наоборот, сухость. Всё это незаметно отступило. Осталось только тихое желание быть рядом со Христом.

В этот момент в храм вошёл старый схимник, которого я видел лишь несколько раз за всё время моего пребывания на Афоне. Он был одним из самых уважаемых затворников монастыря. Братия говорила, что он редко даёт советы и почти никогда не говорит о высоких духовных состояниях. Многие паломники уходили от него удивлёнными, потому что ожидали услышать великие наставления, а слышали лишь несколько самых простых слов.

Он подошёл к иконе Спасителя, медленно перекрестился и долго стоял неподвижно. Потом поклонился, поцеловал икону и сел на старую деревянную скамью возле стены. Я подошёл, попросил благословения и сел немного поодаль. Геронда кивнул, но ничего не сказал. Прошло несколько минут. Затем ещё несколько. В храме царила такая тишина, что было слышно, как едва потрескивает фитиль в лампаде.

Наконец я нарушил молчание.

– Отче, можно задать вопрос?

Геронда спокойно посмотрел на меня.

– Спрашивай.

– Иногда читаешь у святых отцов, что приходит время, когда молитва начинает совершаться сама. Что это значит?

Геронда не ответил сразу. Он долго смотрел на икону Спасителя. Потом тихо спросил:

– А зачем тебе это знать?

Я немного смутился.

– Чтобы понимать, к чему нужно стремиться.

Он покачал головой.

– Нет.

Я удивился.

– Тогда зачем?

Геронда произнёс совсем негромко:

– Ты хочешь знать, когда придёт благодать.

Мне нечего было возразить. Он оказался прав. Где-то глубоко внутри меня всё ещё жило желание однажды понять, что молитва стала иной, что Господь наконец даровал человеку нечто особенное. За всеми правильными словами скрывалось почти незаметное ожидание духовного опыта, который можно было бы почувствовать.

Старец некоторое время молчал, разглядывая меня. Потом поднялся со скамьи, подошёл к лампаде и осторожно поправил фитиль. Пламя не стало ярче. Оно лишь перестало колебаться.

– Видишь? – спросил он.

– Вижу.

– Я не зажёг огонь.

Он сделал небольшую паузу.

– Я только убрал то, что мешало ему гореть спокойно.

Мы снова замолчали. Я почувствовал, что ответ уже начал открываться, но ещё не до конца понимал его.

Геронда медленно вернулся на своё место.

– Благодать нельзя вызвать.

Он говорил очень тихо.

– Её нельзя заслужить.

Монах долго смотрел мне в глаза.

– Ею нельзя научиться управлять.

Я внимательно слушал.

– Благодать всегда остаётся даром.

В этих словах было какое-то высшее богословие. Я не раз читал их у святых отцов. Но сейчас они звучали иначе. За долгие месяцы, проведённые на Афоне, я постепенно привык относиться к молитве как к труду. Нужно быть внимательным, хранить память Божию, терпеливо возвращаться после рассеянности, не спорить с помыслами, смиряться после падений. Всё это действительно необходимо. Но неожиданно стало ясно, что самыми глубокими плодами молитвы человек никогда не распоряжается. Они приходят тогда, когда Сам Господь считает нужным.

Геронда продолжил:

– Всё, что зависит от тебя, уже давно известно.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– Встань на молитву. ...Покайся. …Прости.

Он слегка улыбнулся.

– Благодари Бога.

После этого вновь воцарилось молчание.

Мне вдруг вспомнились все предыдущие встречи. Старцы учили меня предстоять перед Богом, останавливаться, хранить внимание, не искать переживаний, терпеть сухость молитвы, не унывать после падений, благодарить за всё. Всё это оказалось не ступенями к особым духовным состояниям. Это была школа очищения сердца. Господь постепенно освобождал человека от всего, что мешало принять Его дар.

Я снова спросил:

– А как понять, что молитва начинает жить?

Старец посмотрел на икону.

Потом очень спокойно ответил:

– Ты этого долго не замечаешь.

Он немного помолчал.

– Это начинают замечать другие.

Я удивился.

Он продолжил:

– Человек становится терпеливее. Мягче... Милосерднее.

Он повернулся ко мне.

– А о молитве говорит всё меньше.

Я вдруг понял, что за всё время пребывания на Афоне ни один настоящий старец никогда не рассказывал о собственной молитве. Они говорили о покаянии, смирении, любви, терпении, милости Божией. Их духовная жизнь открывалась не в рассказах о переживаниях, а в том мире, который они приносили каждому человеку.