Тропы Афона

В тот вечер, стоя перед иконой Спасителя, я уже не просил Господа ни о новых духовных переживаниях, ни о необыкновенных дарах. Я просил только одного – чтобы Он сохранил в моём сердце Своё присутствие. Потому что теперь я начинал понимать: именно оно и есть тот мир, которого так ищет каждый человек. Всё остальное приходит и уходит. Мир Христов остаётся там, где сердце перестаёт жить только собой и начинает жить Господом.

Мир Христов рождается не тогда, когда жизнь становится легче. Он рождается тогда, когда Христос становится глубже всех тревог человеческого сердца.

+

Глава двадцать седьмая. Молитва среди людей

.

Когда я впервые приехал на Святую Гору, мне казалось, что настоящая молитва возможна только в тишине. Я смотрел на пустынников, живущих высоко в горах, с особым благоговением. Их безмолвие представлялось мне вершиной духовной жизни. Напротив, монахи, ежедневно встречавшие паломников, занимавшиеся хозяйственными делами, отвечавшие на бесконечные вопросы приезжих, казались людьми, которым гораздо труднее сохранить внутреннее внимание. Тогда я ещё не понимал, что Господь учит человека молитве не только в пустыне, но и среди людей. И иногда второе оказывается значительно труднее первого.

Весной паломников становилось всё больше. На пристань ежедневно приходили новые корабли. Одни приезжали на несколько часов, другие оставались на несколько дней. Среди них были молодые люди, только начинавшие искать Бога, пожилые супруги, приехавшие поблагодарить Господа за прожитую жизнь, монахи из других стран, священники, студенты, учёные, простые крестьяне и городские жители. Каждый приносил на Святую Гору свою боль, свои вопросы, свои надежды. И каждому хотелось получить ответ именно здесь, среди афонских монастырей.

В те дни меня снова благословили помогать в архондарике. Именно здесь начиналось знакомство большинства паломников с Афоном. Их встречали, провожали в комнаты, угощали водой, кофе и традиционным лукумом, объясняли монастырский распорядок, отвечали на множество вопросов. Иногда казалось, что за один день здесь проходит целая человеческая жизнь. Кто-то приезжал со слезами покаяния. Кто-то – из простого любопытства. Кто-то хотел поговорить о молитве. Другого больше интересовала древняя архитектура. Но всех принимали одинаково спокойно, не разделяя людей на более достойных и менее достойных.

Старшим в архондарике был тот самый монах, которого я встретил в первый день своего приезда на Святую Гору. Тогда именно он впервые сказал мне, что молитва начинается раньше слов. За прошедшие месяцы я всё чаще вспоминал нашу первую беседу. Теперь мне хотелось увидеть этого старца уже другими глазами. За всё это время я ни разу не видел, чтобы он раздражился, повысил голос или показал усталость, хотя ежедневно принимал десятки людей.

Работа началась ещё до рассвета. Мы готовили комнаты для новых гостей, приносили воду, помогали пожилым паломникам подняться по крутой монастырской лестнице. Потом начались вопросы. Их было столько, что иногда один разговор ещё не заканчивался, а другой уже начинался. Кто-то просил благословить дорогу к Каруле. Кто-то хотел узнать, как попасть к известному старцу. Кто-то рассказывал о тяжёлой болезни ребёнка. Другой просил помолиться о семейном мире. Я честно старался внимательно слушать каждого, но уже к полудню почувствовал, что внутри появляется усталость. Вместе с ней уходило внимание. Молитва почти перестала звучать в сердце. Всё происходило правильно, но словно только внешне.

Во время короткого перерыва старец пригласил меня выйти во внутренний двор монастыря. Там было тихо. Старый платан давал густую тень, а небольшой фонтан наполнял воздух прохладой. Мы сели на деревянную скамью. Несколько минут никто не говорил. Геронда смотрел на людей, входивших в монастырские ворота, и его лицо оставалось таким же спокойным, каким я увидел его в первый день.

Наконец я сказал:

– Отче, мне кажется, что среди постоянных разговоров и забот я начинаю терять молитву. Когда остаюсь один, становится легче. Но среди людей внимание всё время рассеивается. Иногда появляется ощущение, что служение людям отнимает у меня Бога.

Старец внимательно посмотрел на меня. В его взгляде не было упрёка. Скорее, он словно вспоминал собственную молодость.

– А почему ты решил, что люди могут отнять у тебя Бога?

Я не сразу нашёлся с ответом.

– Потому что они отвлекают.

Геронда слегка покачал головой.

– Нет.

Он произнёс это очень спокойно.

– Они открывают тебе самого себя.

Это заставило меня замолчать. Я почувствовал, что снова стою перед той правдой, которую не хотелось замечать. Мне действительно казалось, что причиной внутренней рассеянности становятся многочисленные дела. Но старец говорил о другом. Дела лишь показывали состояние моего сердца. Если внутри не было мира, значит, он ещё не укоренился достаточно глубоко.

Он неторопливо расправил рукав подрясника.

– Скажи, когда ты молишься один в келлии, кто тебе мешает любить Бога?

– Никто.

– А когда рядом появляется человек?

Я задумался.

Он тихо улыбнулся.

– Тогда становится видно, насколько ты действительно любишь.

Мы снова замолчали. Из архондарика доносились голоса вновь прибывших паломников. Кто-то смеялся, кто-то громко рассказывал о дороге, кто-то просил воды. Совсем недавно этот шум показался бы мне препятствием для молитвы. Теперь я начинал слышать его иначе.

Старый монах поднялся и медленно пошёл к двери архондарика.

– Многие думают, что молитва живёт только в тишине.

Он говорил, не оборачиваясь.

– Но если она исчезает при первой встрече с человеком, значит, она ещё очень слаба.

Мы вошли внутрь. У двери стоял пожилой мужчина из Румынии. Он почти не знала греческого языка и никак не могл объяснить, в каком монастыре остановились его паломническая группа. Старец спокойно поставил перед ним лукум, чашечку кофе и стакан холодной воды, выслушал, хотя понимал далеко не каждое слово. Он не торопил, не показывал нетерпения. Постепенно, задавая самые простые вопросы, он разобрался в ситуации и помог найти нужных людей. Мужчина поблагодарил, пил воду и кофе, а старец тут же обратился к следующему паломнику так, словно ничего особенного не произошло.

Я внимательно наблюдал за ним весь день. Меня поразило не то, как много он работал. Поразило другое. Он никогда не переходил от одного человека к другому с внутренней поспешностью. Для него каждый стоял перед ним так, будто был единственным. И при этом не было видно никакого напряжения. Казалось, любовь сама подсказывала ему, как быть внимательным.

Вечером, когда поток паломников наконец закончился, мы снова остались вдвоём.

Я спросил:

– Отче, как Вам удаётся не потерять внутренний мир среди стольких людей?

Геронда долго молчал.

Потом тихо ответил:

– Я давно перестал делить время на молитву и не молитву.

Он посмотрел на меня с удивительной простотой.

– Если человек приходит ко мне, Христос уже пришёл раньше него.

Мне стало ясно: этот разговор разделил мою жизнь на «до» и «после». Я вдруг вспомнил евангельские слова: «Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне». Сколько раз я читал их прежде. Но только теперь начал понимать, что они относятся не только к делам милосердия. Они говорят и о самой молитве. Пока человек видит перед собой только надоедливого собеседника, он быстро теряет внутренний мир. Но если учится видеть в каждом образ Божий, сама любовь становится продолжением молитвы.

Возвращаясь вечером в свою келлию, я уже не думал о том, сколько раз за день мне удалось сохранить внимание. Вместо этого вспоминал лица людей, которых Господь послал сегодня в монастырь. Каждое из них было неповторимым. Каждое несло свою боль. И неожиданно я понял, что молитва не заканчивается там, где начинается служение ближнему. Если сердце остаётся со Христом, то и самое простое слово утешения, и стакан воды, поданный уставшему паломнику, и терпеливое выслушивание чужой скорби становятся продолжением той молитвы, которая началась ещё ночью перед Престолом Божиим.