Тропы Афона

Несколько мгновений мы молчали. Ветер тихо проходил сквозь вершину дерева, и кипарис едва заметно покачивался. Мне вдруг показалось, что сама природа подтверждает слова старца. Ни одна рана не стала для дерева причиной перестать расти.

– Так и человек, – продолжил старец. – Смирение не требует забыть свои грехи. Но оно и не позволяет человеку сделать их главным содержанием своей жизни. Если человек постоянно смотрит только на свои падения, он всё равно продолжает смотреть на себя. Только теперь уже с другой стороны.

Я внимательно слушал. Старцы постоянно предупреждали меня против тщеславия. Потом учили не впадать в уныние. Теперь становилось ясно, что и то и другое рождается из одного источника – человек слишком долго остаётся сосредоточенным на самом себе. В одном случае он восхищается собой, в другом – отчаивается в себе. Но в обоих случаях взгляд сердца не обращён ко Христу.

Я спросил:

– Тогда что значит видеть себя правильно?

Геронда долго не отвечал. Он снова сел рядом со мной, положил руки на колени и посмотрел куда-то вдаль, туда, где между кипарисами уже начинало синеть море.

– Видеть себя правильно – значит перестать быть своим собственным судьёй.

Он говорил медленно, словно боялся, что поспешные слова могут исказить смысл.

– Судить человека имеет право только Тот, Кто до конца знает его сердце. Мы же обычно знаем либо слишком мало, либо слишком много того, что хотим о себе думать.

Он ненадолго замолчал.

– Смирение начинается тогда, когда человек соглашается смотреть на себя глазами Божией правды и одновременно не перестаёт доверять Божией любви.

Возвращаясь в свою келлию, я всё время думал о том, как часто пытался самостоятельно вынести себе окончательный приговор. Иногда оправдывал себя. Иногда обвинял. Но и в том и в другом случае незаметно занимал место, которое принадлежит одному только Богу. Лишь теперь я начинал понимать, почему святые отцы так редко говорят о себе и так много – о милости Христовой. Они не отвергают правду о собственных грехах. Но эта правда уже не заслоняет для них Самого Спасителя.

Вечером, когда после повечерия монастырь постепенно погрузился в тишину, я долго стоял перед иконой Христа. Впервые за долгое время мне не хотелось ни оправдываться, ни обвинять себя. Я просто благодарил Бога за то, что Он терпеливо открывает человеку правду ровно настолько, насколько тот способен принять её без отчаяния. И тогда мне стало ясно, что настоящее самопознание никогда не начинается с человека. Оно начинается со встречи с Любовью, Которая знает о нас всё и всё же не перестаёт ждать нашего возвращения.

Смирение рождается не тогда, когда человек начинает думать о себе хуже. Оно рождается тогда, когда он перестаёт жить ложью о себе и спокойно позволяет Богу открыть всю правду, не теряя надежды на Его бесконечную милость.

+

Глава двадцать третья. Терпение собственной немощи

.

Весна окончательно вступила в свои права. Склоны Святой Горы покрылись молодой зеленью, в садах зацвели миндальные деревья, а воздух наполнился запахом влажной земли и первых цветов. Казалось, вся природа незаметно свидетельствовала о великой тайне Божия долготерпения. Ни одно дерево не распускалось за один день. Ни один цветок не раскрывался одним мгновением. Всё возрастало медленно, в своё время, повинуясь тому закону жизни, который Творец вложил в каждое создание.

В тот день меня благословили помогать в монастырском саду. Послушание было простым: рыхлить землю вокруг молодых деревьев, подвязывать ещё слабые побеги и очищать грядки от сорной травы. Работа не требовала больших усилий, но требовала внимания и терпения. Здесь нельзя было торопиться. Одно неосторожное движение могло повредить молодой корень, который ещё только начинал укрепляться в земле.

Старшим в саду был пожилой монах, которого братия называла отцом-садовником. Он прожил на Афоне почти всю свою жизнь. Говорили, что раньше он был хорошим агрономом, но сам никогда не вспоминал об этом. Теперь он одинаково заботливо ухаживал и за деревьями, и за людьми, которых Господь посылал ему на послушание. Мне не раз приходилось замечать, что молодые монахи уходили от него не только с новыми знаниями о саде, но и с миром в сердце.

Работая рядом с ним, я всё время ловил себя на странном чувстве. Несмотря на все беседы со старцами, несмотря на месяцы, проведённые на Святой Горе, мне всё чаще казалось, что я почти не меняюсь. Те же помыслы возвращались снова и снова. Та же рассеянность неожиданно появлялась во время молитвы. То же самолюбие легко отзывалось на каждое неосторожное слово. Иногда возникало ощущение, будто духовная жизнь движется по кругу, а не вперёд. Именно это переживание стало настолько тяжёлым, что я наконец решился открыть его старцу.

Мы остановились возле небольшой яблони, которую недавно пересадили на новое место. Её тонкий ствол был подвязан к деревянному колышку, а вокруг ещё оставалась рыхлая влажная земля. Монах внимательно осмотрел молодые листья, затем осторожно поправил одну веточку и только после этого повернулся ко мне.

– Отче, – сказал я, – иногда мне кажется, что годы идут, а я остаюсь тем же человеком. Я исповедую одни и те же грехи, снова борюсь с теми же помыслами, опять падаю в прежние ошибки. Неужели человек действительно может измениться?

Старец не ответил сразу. Он присел возле дерева и рукой осторожно разровнял землю вокруг корня. Потом поднял небольшой комок влажной почвы, растёр его между пальцами и спокойно сказал:

– Скажи, когда ты посадил дерево, оно на следующий день стало большим?

Я невольно улыбнулся.

– Конечно, нет.

– А через неделю?

– Нет.

Он посмотрел на меня с той спокойной добротой, которая рождается только у человека, давно научившегося ждать.

– Тогда почему ты требуешь этого от своей души?

Его вопрос прозвучал очень просто. Но именно в этой простоте скрывалась правда, которую я долго не хотел замечать. Я действительно ожидал от духовной жизни быстрых результатов. Пусть не чудес, не необыкновенных состояний, но хотя бы ощутимых перемен. Мне хотелось видеть, что молитва делает меня другим человеком. Когда же перемены происходили медленно или вовсе были незаметны, сердце начинало унывать.

Старец словно продолжал мои размышления.

– Мы часто бываем нетерпеливее Бога.

Он произнёс эти слова без улыбки.

– Господь знает, сколько времени нужно каждому человеку. А мы хотим закончить сегодня то, что Он собирается совершать всю жизнь.

Он осторожно провёл рукой по молодому стволу.

– Если каждое утро вытягивать дерево вверх, оно не станет выше.

Немного помолчав, добавил:

– Оно погибнет.

Мы снова принялись за работу. Некоторое время никто не говорил. Было слышно, как в соседнем саду братия обрезает виноградные лозы, как ветер шелестит молодой листвой и как далеко в монастыре ударяет било, созывая монахов к очередному богослужению. Всё вокруг жило своим размеренным ритмом, и только человек постоянно пытался ускорить время.

Через некоторое время я снова нарушил молчание.

– Но что делать, когда после падения приходит уныние? Иногда становится стыдно даже начинать молитву. Кажется, что Господь уже столько раз видел мои обещания исправиться, а я снова возвращаюсь к прежнему.

Геронда остановился. Он внимательно посмотрел на меня, и в его взгляде появилась особенная серьёзность.

– Это говорит не смирение.

Он произнёс каждое слово медленно.

– Это говорит твоё самолюбие.

Я удивлённо посмотрел на него. Он спокойно продолжил:

– Самолюбию трудно согласиться с тем, что оно слабое. Оно хочет быть либо сильным, либо безнадёжным. Но оно не хочет быть учеником.