Страница 40 из 55
Вечером, встав на молитву, я неожиданно испугался самого себя. Не грубых грехов. Они были заметнее. Испугался той тонкой гордости, которая умеет поселиться даже рядом с именем Христовым. Она не требует человеческой славы. Ей достаточно внутреннего удовлетворения собой. Она тихо шепчет: «Ты уже не такой, как прежде». И если человек начинает её слушать, молитва незаметно перестаёт быть встречей с Богом и превращается в зеркало, в котором он рассматривает самого себя.
Тогда мне вспомнились слова одного из первых афонских старцев: «Стань перед Богом». Теперь я понял их глубже. Перед Богом невозможно стоять, любуясь собой. Его свет сразу открывает, сколько ещё во мне самолюбия, сколько скрытой жажды быть хорошим, правильным, духовным. Но именно это открытие и становится спасительным. Пока человек видит свою нужду в милости Божией, тщеславию трудно укорениться в его сердце.
Истинная молитва растёт тихо. Она не любит свидетелей, кроме Бога. И чем глубже благодать касается сердца, тем меньше человеку хочется говорить о самом себе.
+
Глава восемнадцатая. Самолюбие.
.
На следующее утро экклесиарх благословил меня помочь братии на монастырской кухне. Это было одно из тех послушаний, которые со стороны кажутся совсем незаметными. Пока в храме совершается богослужение, пока паломники любуются древними святынями, пока старцы беседуют с людьми, здесь, за толстыми каменными стенами, уже задолго до рассвета кипит другая жизнь. Кто-то замешивает хлеб, кто-то чистит овощи, кто-то растапливает печи, кто-то моет огромные медные котлы. Всё совершается спокойно, без лишних слов, потому что через несколько часов сотни людей должны будут сесть за общую трапезу.
Я никогда раньше не задумывался, насколько трудно это послушание. Оно не оставляет места для вдохновения. Одно и то же повторяется каждый день. Нужно внимательно следить за огнём, вовремя подносить воду, носить тяжёлые корзины, убирать за собой. Здесь невозможно произвести впечатление красивыми словами о молитве. Всё проверяется терпением и любовью к тем, кого ты, возможно, никогда даже не узнаешь по имени.
Главным на кухне был пожилой монах, которого братия между собой называла просто «отец повар». Он прожил на Афоне почти пятьдесят лет. За это время сменилось несколько игуменов, выросло целое поколение молодых монахов, а он всё так же каждый день приходил сюда раньше всех. Его лицо было суровым только на первый взгляд. Но стоило увидеть, как внимательно он следит, чтобы каждому достался одинаковый кусок хлеба, как становилось ясно: эта строгость давно стала другой формой любви.
Работали молча.
Иногда отец повар негромко произносил:
– Осторожнее.
Или:
– Не торопись.
Этого было достаточно.
Через некоторое время мне поручили нарезать хлеб для трапезы. Работа показалась простой. Но вскоре я заметил, что начинаю раздражаться. Нож плохо резал. Хлеб крошился. Несколько раз пришлось переделывать уже начатое. Затем один молодой послушник случайно задел локтем приготовленные мною корзины, и часть хлеба рассыпалась по полу.
Внутри мгновенно поднялась досада. Я ничего не сказал. Но сердце уже перестало молиться.
Именно в эту минуту отец повар спокойно подошёл ко мне. Он ничего не видел. Я был уверен в этом.
Но он тихо спросил:
– Устал?
Я ответил:
– Немного.
Он внимательно посмотрел мне в глаза.
– Нет.
Его палец уперся мне в грудь, там где сердце.
– Ты обиделся.
Я смутился.
– Нет, отче... Просто стало жалко труда.
Он мягко улыбнулся.
– Себя стало жалко.
Это прозвучало настолько неожиданным обличением, что я даже не нашёлся с ответом.
Мы продолжили работу.
Через некоторое время старец сам заговорил.
– Знаешь, почему кухня иногда становится лучшей школой молитвы?
Я покачал головой.
– Потому что здесь очень быстро становится видно, кого человек любит больше всего.
Я вопросительно посмотрел на него.
Он спокойно продолжил:
– Себя.
Мы опять замолчали.
В большом котле уже закипала вода. Кто-то рядом чистил картофель. Из печи доносился запах свежего хлеба. Жизнь продолжалась так просто, что слова старца звучали ещё убедительнее.
Наконец я сказал:
– Но разве естественно не огорчаться, когда пропадает сделанное?
Он кивнул.
– Естественно.
Потом добавил:
– Только внимательно посмотри, что именно тебя огорчило.
Я задумался.
Он продолжил:
– Если бы этот хлеб рассыпал ты сам, тебе было бы так же тяжело?
Я честно попытался ответить самому себе.
И неожиданно понял, что нет.
Меня ранило не столько случившееся, сколько то, что ошибку совершил другой человек. Моё самолюбие уже успело сказать: «Я всё сделал правильно». Именно оно требовало внутреннего оправдания.
Монах словно читал мои мысли.
– Самолюбие редко кричит.
Он говорил очень тихо.
– Оно чаще обижается.
И хитровато улыбнулся.
– Или оправдывается.
Веселые глаза щурились и весело заглядывали в мои.
– Или ждёт благодарности.
Он посмотрел на меня.
– Оно умеет быть очень благочестивым.
Я вспомнил последние недели на Афоне. Мы говорили о тщеславии, о внимании, о помыслах. Но теперь открывался ещё более глубокий слой. Оказывается, за многими внутренними движениями скрывается одно и то же желание – сохранить самого себя в центре собственной жизни. Даже доброе дело легко становится пищей самолюбия, если человек начинает считать его своим достижением.
Во время короткого отдыха мы вышли во двор. Над монастырём уже ярко светило солнце. Несколько паломников сидели под старым платаном. Где-то далеко снова ударило било.
Я спросил:
– Отче, значит, нужно совсем перестать любить себя?
Он покачал головой.
– Нет.
Я удивился.
Он спокойно продолжил:
– Господь не учит человека ненавидеть себя.
Он посмотрел на меня очень внимательно.
– Господь учит перестать поклоняться себе.
Действительно, самолюбие вовсе не означает заботу о своей душе. Оно означает другое. Незаметное желание, чтобы всё вращалось вокруг собственного «я»: мои мысли, мои чувства, мои труды, мои успехи, мои страдания, мои права, мои ожидания. Даже покаяние иногда оказывается наполненным человеком больше, чем Богом.
После трапезы мы снова вернулись на кухню. Нужно было мыть огромные котлы. Работа была тяжёлой. Руки быстро уставали. Но теперь я неожиданно начал замечать другое. Чем меньше думал о себе, тем легче становилось трудиться. Когда внимание переходило к делу, к людям рядом, к молитве, раздражение постепенно исчезало само собой. Оно словно теряло пищу.
Вечером, стоя в храме, я долго вспоминал слова старца: «Самолюбие умеет быть очень благочестивым». Наверное, это и есть одна из самых трудных сторон невидимой брани. Грубые грехи человек замечает сравнительно быстро. Самолюбие же умеет прятаться даже за молитвой, послушанием и ревностью о духовной жизни. Оно постоянно возвращает взгляд человека к самому себе.
И тогда мне открылась ещё одна закономерность, которую раньше я не понимал. Все предыдущие беседы старцев словно вели к этой точке. Предстояние перед Богом, внимание, покаяние, память Божия, Иисусова молитва – всё это постепенно освобождает сердце от главного идола, который человек носит внутри себя. Пока в центре жизни остаётся собственное «я», любовь к Богу неизбежно будет уступать любви к себе. Но когда человек хотя бы на мгновение забывает о себе ради Христа и ближнего, сердце становится удивительно свободным. Именно в этой свободе молитва начинает звучать иначе.