Тропы Афона

Старец долго смотрел на море.

Потом очень тихо спросил:

– А зачем тебе непрестанная молитва?

Я растерялся.

– Чтобы всегда быть с Богом.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Или чтобы стать особенным?

Этот вопрос прозвучал неожиданно.

Я хотел сразу ответить отрицательно, но не смог. Где-то в глубине души я вдруг увидел желание, которого раньше не замечал. Мне действительно казалось, что непрестанная молитва – это признак высокой духовной жизни. В этом было что-то очень тонкое, почти незаметное, и очень оправдательное, для самолюбия.

Старец словно почувствовал моё смущение.

– Не бойся увидеть правду.

Он улыбнулся.

– Самолюбие умеет надевать даже монашескую одежду.

Мы снова замолчали.

Потом он поднял небольшую горсть земли.

– Посмотри.

Я посмотрел.

Он разжал ладонь.

Земля медленно просыпалась между пальцами.

– Если будешь слишком сильно держать её, она всё равно уйдёт.

Он стряхнул последние песчинки.

– Так и молитва.

Я внимательно слушал.

– Не хватай её… – Люби Христа.

После этих слов разговор снова остановился. Но теперь молчание уже не казалось пустым. Оно продолжало сказанное лучше любых объяснений.

Через некоторое время старец неожиданно произнёс:

– Скажи, ты замечаешь своё дыхание?

– Только когда начинаю думать о нём.

Он кивнул.

– Вот и молитва должна стать такой.

Я удивлённо посмотрел на него.

– Не предметом постоянного наблюдения.

Он положил руку себе на грудь.

– А жизнью.

Мне вспомнилось, сколько книг написано об Иисусовой молитве. Сколько споров ведётся вокруг способов её совершения, внимания, дыхания, положения тела. Всё это имеет своё место в православной аскетической традиции и требует большого рассуждения и опытного духовного руководства. Но удивительно было видеть, что сами афонские старцы почти никогда не начинали разговор с этих вопросов. Они прежде всего говорили о покаянии, смирении, любви ко Христу и верности Церкви. Всё остальное занимало своё место только тогда, когда человек уже переставал искать необыкновенное.

Старец снова посмотрел на виноградник.

– Лоза растёт медленно.

Он показал на молодой побег.

– Если каждый день тянуть её вверх, она сломается.

Потом посмотрел на меня.

– Так не торопи и молитву.

Впервые за долгое время мне захотелось не искать ответы, а задавать правильные вопросы. Я понял, что и здесь, как во всём, о чём говорили старцы, главным оказывается терпение. Мы слишком часто хотим получить плод раньше времени. Нам хочется почувствовать действие молитвы, увидеть перемены в себе, убедиться, что идём правильным путём. Но любовь никогда не растёт по приказу. Она созревает постепенно, незаметно, подобно виноградной лозе, которая много месяцев питается соками земли, прежде чем принесёт сладкие гроздья.

Возвращаясь в монастырь, я всю дорогу повторял Иисусову молитву. Не быстрее и не медленнее обычного. Просто повторял имя Христово, стараясь не прислушиваться к самому себе. И вдруг заметил одну простую вещь. Когда перестаёшь наблюдать за своей молитвой, становится легче смотреть на Господа. До этого я слишком часто оценивал собственное состояние: внимательно ли молюсь, не рассеялся ли, что чувствую, изменилось ли сердце. Теперь же внимание постепенно переносилось с себя на Того, Чьё имя я призывал.

Вечером я долго размышлял над словами старца. Всё путешествие по Святой Горе незаметно учило одному и тому же. Предстоять перед Богом. Останавливаться. Молчать. Собирать ум. Возвращаться после каждой рассеянности. Хранить память Божию. Каяться. Смиряться. И только теперь становилось понятно, почему Иисусова молитва занимает такое место в жизни монаха. Она не заменяет всё остальное. Она собирает всё остальное воедино вокруг имени Христа.

Позже мне не раз приходилось встречать людей, которые искали в Иисусовой молитве особых духовных переживаний или необычных состояний. Но афонские старцы всегда с великой осторожностью относились к подобным ожиданиям. Они знали: если человек ищет прежде всего переживания, он начинает незаметно смотреть на самого себя. Если же он ищет Самого Христа, тогда молитва постепенно становится такой же естественной, как дыхание, потому что сердце начинает жить не собой, а Тем, Кого любит.

Имя Господне дано человеку не для того, чтобы пережить необыкновенное, а для того, чтобы вся жизнь незаметно научилась дышать Христом.

+

Глава пятнадцатая. Внимание.

.

За время, проведённое на Святой Горе, я постепенно перестал считать ночные богослужения чем-то необычным. Организм привык просыпаться задолго до первых ударов симморона. Уже не казалось странным идти по тёмому монастырскому двору, где лишь редкие лампады освещали окна, выходящие во двор. Даже ночной холод и жара начинали восприниматься как часть той жизни, в которой тело понемногу училось служить душе. Но именно тогда, когда внешнее стало привычным, Господь начал открывать то, чего я прежде совсем не замечал.

В ту ночь полуночница начиналась как всегда в три часа. Над морем стояла глубокая темнота. Звёзды были такими яркими, что казалось, будто небо опустилось совсем близко к земле. Братия один за другим входила в храм. Никто не разговаривал. Было слышно лишь тихое потрескивание свечей да шелест монашеских одежд. Я занял своё обычное место и попытался сразу собрать внимание, но уже через несколько минут с удивлением обнаружил, что ум снова живёт собственной жизнью. Он перескакивал от одной мысли к другой с такой лёгкостью, словно вообще не замечал, что стоит перед Престолом Божиим.

Эта борьба была мне уже знакома. Однако теперь она воспринималась иначе. Раньше каждая рассеянность вызывала раздражение. Потом старцы научили меня терпеливо возвращаться. Но оставался вопрос, который всё чаще возникал в сердце. Почему внимание так непрочно? Почему даже тогда, когда человек искренне любит Бога и хочет молиться, ум продолжает ускользать, словно вода сквозь пальцы? Мне казалось, что именно на этот вопрос Господь готовил ответ.

После полуночницы я увидел старца, которого в монастыре называли молчальником. Он уже много лет жил при храме, помогал на богослужениях и почти никогда не вступал в долгие разговоры. Братия рассказывала, что за день он мог произнести всего несколько предложений. При этом никто не считал его замкнутым. Напротив, рядом с ним люди удивительным образом успокаивались. Его молчание не отделяло от других, а словно освобождало каждого от внутренней суеты.

Мы вместе вышли из храма.

Во дворе ещё было темно.

Лампада перед образом Божией Матери тихо мерцала под лёгким ветром.

Мы остановились возле старого кипариса.

Я долго не решался нарушить молчание.

Наконец сказал:

– Отче, хочу Вас спросить, я всё время стараюсь быть внимательным на молитве.

Он протянул несколько зерен четок.

– И что?

– Чем сильнее стараюсь, тем быстрее замечаю свою рассеянность.

Монах протянул еще несколько узелков и кивнул.

– Хорошо.

Я удивился.

– Что же здесь хорошего?

Он ответил сразу:

– Ты начал видеть.

Я ожидал продолжения.

Но старец молчал, перебирая четки.

Прошло несколько минут.

Потом он спросил:

– Когда сторож замечает вора?

Я задумался.

– Когда не спит.

Он слегка улыбнулся.

– Значит, внимание уже действует.

Это было неожиданно. Всю свою борьбу с рассеянностью я воспринимал как непрерывную череду поражений. Геронда же говорил, что само обнаружение рассеянности уже свидетельствует о пробуждении внимания. Значит, внимание – это не состояние, при котором мысли совсем исчезают. Оно начинается гораздо раньше – в тот момент, когда человек перестаёт жить бессознательно.