Тропы Афона

Покаяние – это не жизнь, обращённая к своему прошлому. Это жизнь, которая каждый день снова поворачивается лицом ко Христу.

+

Глава двенадцатая. Сокрушение.

.

Накануне большого праздника вся братия собралась на всенощное бдение. Служба продолжалась долго. Часы незаметно переходили один в другой, чтение сменялось пением, пение – продолжительным молчанием. Когда после полуночи начался крестный ход, монастырские ворота медленно открылись, и процессия с хоругвями и иконами вышла в ночную тишину. Ветер почти стих. Только пламя свечей слегка колебалось, отражаясь на старых монастырских стенах. Никто не разговаривал. Было слышно лишь мерное пение братии, тихий звон кадила и шаги монахов по каменной мостовой.

Я шёл среди всех и неожиданно почувствовал, что внешнее движение крестного хода напоминает движение человеческой души. Мы медленно обходили монастырь, снова возвращаясь к храму, словно сама Церковь хотела напомнить человеку: всякая дорога имеет смысл только тогда, когда приводит его обратно к Богу. Мне вспомнились собственные годы жизни, многочисленные встречи, радости, ошибки, духовные поиски. Как часто человек уходит далеко, думая, что ищет истину, а потом с удивлением обнаруживает, что всё это время Господь терпеливо ожидал его возвращения.

После службы братия стала расходиться. Я ещё долго стоял возле древнего кипариса, который рос рядом с храмом. Небо уже начинало светлеть. В это время ко мне подошёл старец, которого я несколько раз видел во время богослужений, но никогда прежде не разговаривал с ним. Он был невысокого роста, с совершенно седой бородой и удивительно светлым лицом. В его глазах было столько мира, что рядом с ним становилось трудно продолжать внутренний спор с самим собой.

Он первым нарушил молчание.

– Не спится?

– Нет, отче.

Он посмотрел на храм.

– После такой службы сердце долго не отпускает человека.

Мы немного помолчали.

Потом я сказал:

– Отче, можно спросить?

– Конечно.

– Святые отцы часто говорят о слезах. Я читаю их книги и невольно думаю, что моя молитва очень сухая. Иногда мне кажется, что сердце остаётся каменным.

Геронда долго не отвечал. Он поднял с земли маленький камешек и несколько секунд держал его в ладони.

Потом спросил:

– Скажи, что тяжелее – этот камень или человеческое сердце?

Я улыбнулся.

– Наверное, сердце.

Он кивнул.

– Иногда так и бывает.

Мы снова замолчали.

Потом он положил камешек на место и тихо сказал:

– Но Господь не просит человека плакать.

Я удивлённо посмотрел на него.

– Он просит отдать Ему сердце.

Я не сразу понял смысл, о чем он говорит.

– Но разве слёзы не являются даром Божиим?

– Являются.

Он произнёс это очень спокойно.

– Только не думай, что всякая слеза приходит от Бога.

Я молчал.

Он продолжил:

– Человек может плакать от обиды. ...От жалости к себе.

Геронда провел рукой по седой бороде.

– От несбывшихся ожиданий.

Он посмотрел мне прямо в глаза. И медленно кивнул, словно соглашаясь с невысказанной мыслью.

– И всё это ещё не покаяние...

Мне стало ясно, что разговор касается чего-то гораздо более глубокого, чем просто слёзы.

Геронда медленно пошёл по дорожке, ведущей к монастырскому саду. Я шёл рядом. Уже начинало светать. Над морем появлялась первая узкая полоса света, а в ветвях кипарисов просыпались птицы. Всё вокруг словно ожидало рождения нового дня.

Через некоторое время старец снова заговорил.

– Знаешь, почему человек редко плачет перед Богом?

Я покачал головой.

– Потому что слишком долго защищает себя.

Он остановился.

– Пока человек оправдывает себя, сердце остаётся твёрдым.

Я вспомнил свою жизнь. Действительно, сколько сил уходит на то, чтобы объяснить себе собственные поступки, найти причины, оправдания, переложить часть ответственности на обстоятельства или других людей. Даже приходя на исповедь, человек иногда продолжает незаметно защищать самого себя. Он признаёт ошибки, но всё ещё не отдаёт Господу своего сердца целиком. И тогда покаяние остаётся скорее рассказом о грехах, чем настоящей встречей с Богом.

Геронда словно продолжал мои мысли.

– Не бойся, если нет слёз.

Он говорил медленно, оставляя между словами долгие паузы.

– Бойся другого.

Я внимательно слушал.

– Бойся перестать болеть о своём удалении от Бога.

Я впервые посмотрел на проблему с другой стороны. Я понял, что сокрушение – это не настроение и не особое эмоциональное состояние. Оно рождается тогда, когда человек перестаёт смотреть на грех только как на нарушение заповеди и начинает видеть в нём разрыв любви. Тогда сердце уже не просто осуждает себя. Оно скорбит о том, что снова оказалось далеко от Того, Кого любит.

Мы дошли до небольшой смотровой площадки. Внизу лежало море. Первые лучи солнца медленно окрашивали его в золотистый цвет. Старец долго смотрел на восход.

Потом тихо произнёс:

– Видишь, как солнце касается воды?

– Вижу.

– Оно не разбивает её.

Он сделал небольшую паузу.

– Оно согревает.

Геронда повернулся ко мне.

– Так и благодать касается сердца.

Он положил руку себе на грудь.

– Не ломает.

Немного помолчав, добавил:

– Смягчает.

Мы больше не говорили. Каждый думал о своём. Мне вдруг стало ясно, что именно мягкость сердца и есть то состояние, о котором так часто пишут святые отцы. Не слабость характера. Не чувствительность. А способность снова откликнуться на прикосновение Божией любви. Камень невозможно согреть изнутри. Но сердце, каким бы ожесточённым оно ни стало, Господь способен сделать живым.

Возвращаясь в храм, я впервые понял, почему после предыдущей беседы старец сказал, что покаяние – это возвращение. Теперь открывался следующий шаг. Возвращаясь к Богу снова и снова, человек постепенно перестаёт оправдывать себя. Сердце становится мягче. Оно уже не спорит с Господом. Не требует доказательств Его любви. Оно просто учится доверять. И именно в этой тихой внутренней мягкости начинает рождаться молитва, которой невозможно научиться только словами.

Во время утренней Литургии я уже не просил у Бога слёз. Мне стало страшно просить о дарах, которых я ещё не умею беречь. Я просил только об одном: чтобы Господь не позволил моему сердцу привыкнуть к самому себе. Чтобы оно оставалось живым, способным каяться, благодарить, удивляться и любить. Наверное, именно тогда я впервые понял, что сокрушение – это не печаль без надежды. Это начало новой жизни, в которой человек перестаёт надеяться на себя и всё больше начинает надеяться на милость Божию.

Сокрушённое сердце – это не сердце, которое научилось плакать. Это сердце, которое перестало сопротивляться любви Божией. Из такого сердца рождается смирение, а из смирения – молитва.

+

+++

ЧАСТЬ V. ИМЯ ХРИСТОВО

Глава тринадцатая. Словесная молитва.

.

Каждое утро после ранней Литургии монастырский двор постепенно наполнялся жизнью. Одни монахи расходились отдыхать или по послушаниям, другие ненадолго задерживались возле архондарика, чтобы помочь прибывшим паломникам. Кто-то отправлялся в горы, кто-то – в сад, кто-то – в просфорню. Жизнь продолжалась так естественно, что трудно было отделить молитву от труда. Здесь никто не противопоставлял одно другому. Всё начиналось молитвой, продолжалось молитвой и снова возвращалось к ней.

В то утро я заметил молодого паломника, которого раньше не встречал. На вид ему было не больше двадцати лет. В руках он крепко держал новый молитвослов, время от времени открывал его и что-то внимательно перечитывал. Было видно, что он приехал на Афон с большим усердием. Он, наверное, старался не пропускать ни одной службы, записывал услышанные советы старцев, задавал вопросы монахам и с искренним желанием искал правильный путь. В его лице было то благородное беспокойство, которое часто появляется у человека, впервые серьёзно прикоснувшегося к духовной жизни.