Тропы Афона

Геронда спокойно объяснил:

– Сейчас человек разделён.

Он коснулся своей головы.

– Здесь думает одно.

Потом приложил руку к груди.

– Здесь хочет другое.

Немного помолчав, добавил:

– А делает третье.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– Молитва собирает человека.

После этих слов в келлии снова воцарилась тишина. Мне вдруг стало ясно, что вся предыдущая часть моего путешествия незаметно готовила именно этот разговор. Старцы учили меня останавливаться, молчать, возвращать внимание, не искать переживаний, хранить благоговение, терпеливо собирать ум и помнить Бога. Но всё это было лишь дорогой. Теперь открывалась цель этой дороги. Человек собирает ум не ради самого внимания. Он собирает его, чтобы перестать жить внутренне разделённым.

Возвращаясь в монастырь, я шёл под мелким дождём почти не замечая его. В сердце звучали слова старца: «Молитва собирает человека». Я думал о том, как часто мы принимаем внутреннюю раздробленность за нормальное состояние. Одно говорим, другое чувствуем, третьего боимся, четвёртого желаем. Мы настолько привыкаем к этой раздвоенности, что перестаём замечать её. И лишь перед Богом становится очевидно, насколько далеко наш ум ушёл от собственного сердца.

В тот вечер я долго стоял в храме после окончания службы. Не пытался искать сердце внутри себя. Не прислушивался к чувствам. Только просил Господа о самом простом: чтобы всё во мне постепенно научилось жить одной жизнью. Чтобы мысль не противоречила вере, вера – любви, любовь – поступкам. Наверное, именно тогда я впервые начал понимать, что путь ума к сердцу – это не движение из одного места в другое. Это долгое возвращение человека к самому себе таким, каким его задумал Бог.

Сердце – не часть человека. Сердце – это человек, собранный воедино перед Лицом Божиим.

+

Глава одиннадцатая. Покаяние.

.

На Афоне особенно ясно начинаешь понимать, что время измеряется не календарём, а праздниками, богослужениями и внутренними переменами души. Уже прошло несколько недель моего пребывания на Святой Горе. Я постепенно привык к ночным службам, к долгим переходам по горным тропам, к монастырскому распорядку. Но вместе с этим всё чаще замечал в себе странное чувство. Внешне жизнь становилась спокойнее, а внутренне я всё отчётливее видел то, чего раньше почти не замечал. Молитва переставала быть только утешением. Она становилась светом, при котором начинали открываться самые скрытые уголки собственного сердца.

В один из вечеров после вечерни я остался в храме. Братия уже расходилась по келлиям, лампады тихо мерцали перед древними иконами, а в полумраке ещё долго ощущался запах ладана. Старый монах медленно подошёл к аналою, положил земной поклон и долго не поднимался. В его движениях не было ничего необычного. Но было что-то такое, что заставило меня остановиться. Это был поклон человека, который стоял перед Богом без свидетелей, не думая о том, как выглядит со стороны.

На следующий день мне сказали, что этот старый иеромонах уже более шестидесяти лет подвизается на Афоне. Почти всю жизнь он прожил в одной и той же келлии. Его знали как человека немногословного. Он редко принимал паломников, но иногда соглашался поговорить, если видел искреннее желание человека искать не ответы, а истину. Мне благословили навестить его.

Келлия находилась немного в стороне от монастыря. Возле неё рос старый миндаль, а рядом шумел небольшой ручей, сбегавший по камням к лесной тропе. Когда я вошёл, старец читал старую Минею. На мое приветствие он закрыл книгу, посмотрел в глаза и жестом предложил сесть. Некоторое время мы молчали. Мне показалось, что здесь даже молчание было частью разговора.

Наконец я сказал:

– Отче, чем больше я стараюсь молиться, тем больше вижу свои грехи. Иногда мне кажется, что раньше я был лучше.

Старец внимательно посмотрел на меня.

– Нет.

Он произнёс это спокойно, без тени осуждения.

– Раньше ты просто хуже видел.

Я задумался.

Он продолжил:

– Когда в комнате темно, человеку кажется, что всё чисто. Но стоит открыть ставни, как становятся видны пыль, паутина и грязь. Свет ничего не создаёт. Он только открывает то, что уже было.

Эти слова неожиданно принесли облегчение. Я действительно всё чаще переживал то, что сначала принимал за духовное падение. Мне казалось, что с каждым днём замечаю в себе всё больше тщеславия, раздражительности, самолюбия, скрытой гордости. Иногда возникало даже искушение думать, что молитва делает меня хуже. Теперь же становилось ясно: она не делает хуже. Она делает честнее.

Через некоторое время я спросил:

– Но почему тогда после исповеди иногда остаётся тяжесть? Казалось бы, грехи названы, прощение получено, а сердце всё равно не свободно.

Старец долго не отвечал.

Потом тихо произнёс:

– Потому что ты принимаешь покаяние за чувство.

Я внимательно слушал.

– Покаяние – это жизнь.

Я попросил объяснить.

Геронда ненадолго задумался.

– Если человек заблудился в лесу и понял это, достаточно ли ему только сожалеть?

– Нет.

– Что он должен сделать?

– Начать возвращаться.

Геронда кивнул.

– Вот это и есть покаяние.

После этих слов в келлии снова воцарилась тишина. Я вспомнил, как много раз воспринимал покаяние прежде всего как сильное переживание собственной виновности. Если сердце было сокрушено, мне казалось, что покаяние настоящее. Если же чувства были спокойнее, возникало сомнение: неужели я стал равнодушным? Но старец говорил совсем о другом. Он не отрицал слёз. Не отвергал сокрушения. Однако ясно показывал, что ни слёзы, ни переживания сами по себе ещё не являются покаянием. Настоящее покаяние начинается тогда, когда человек меняет направление своей жизни.

Геронда словно почувствовал мои мысли.

– Иуда сожалел.

Он произнёс это очень тихо.

– Пётр вернулся.

Больше он ничего не сказал. Но этих двух коротких предложений оказалось достаточно, чтобы я ещё долго не мог забыть наш разговор. Действительно, чувство вины само по себе ещё не приближает человека к Богу. Иногда оно даже замыкает его на самом себе. Человек бесконечно рассматривает своё падение, свои ошибки, свою боль и постепенно перестаёт смотреть на Христа. Покаяние же всегда обращает взгляд вперёд. Оно не отрицает прошлого, но не позволяет прошлому стать последним словом о человеке.

Возвращаясь в монастырь, я долго шёл лесной дорогой. Ветер тихо колыхал вершины сосен. Между стволами деревьев мелькали полосы солнечного света. Я думал о том, что вся моя жизнь нередко строилась вокруг желания стать лучше. Но старец незаметно открыл иную перспективу. Христос пришёл не для того, чтобы человек постоянно измерял степень собственного совершенства. Он пришёл, чтобы заблудший человек перестал убегать и начал возвращаться к Отцу. Именно поэтому покаяние никогда не заканчивается отчаянием. Оно всегда рождает надежду.

Вечером, во время повечерия, я неожиданно иначе услышал слова пятидесятого псалма. Они перестали быть только прошением о прощении. В них зазвучала просьба о новой жизни. «Сердце чисто созижди во мне, Боже...» – эти слова уже не казались поэтическим образом. Я почувствовал, что они говорят о самом глубоком чуде, которое Господь совершает с человеком. Он не просто стирает прошлое. Он постепенно создаёт в человеке новое сердце, способное жить Его жизнью.

Тогда мне открылось ещё одно понимание покаяния. Оно начинается не тогда, когда человек перестаёт быть грешником. Оно начинается тогда, когда человек перестаёт защищать свой грех. Пока мы оправдываем себя, сердце остаётся закрытым. Но когда перестаём спорить с Богом и соглашаемся идти за Ним, сердце начинает оживать. Медленно. Почти незаметно. Так весной оживает дерево, которое всю зиму казалось мёртвым. Сначала этого никто не видит. Но жизнь уже начала своё тихое движение.