Тропы Афона

Старец набрал воды в небольшой кувшин.

Потом тихо сказал:

– Запомни одну вещь.

Я внимательно посмотрел на него.

– Пока ты стараешься помнить Бога только во время молитвы, память будет приходить и уходить.

Он сделал небольшую паузу.

– Но если начнёшь жить перед Его Лицом, молитва станет напоминать тебе о Том, Кого сердце уже любит.

Мне вспомнились предыдущие встречи. Монах-архондаричный говорил о предстоянии перед Богом. Другой учил останавливаться. Потом были беседы о молчании, внимании, терпении и благоговении. Теперь всё это неожиданно складывалось в единое целое. Оказывается, память Божия не является отдельным духовным упражнением. Она рождается из всего образа жизни человека. Из того, как он смотрит, как говорит, как работает, как молчит, как относится к людям. Если сердце постоянно обращено к самому себе, память о Боге будет краткой. Если же сердце постепенно учится обращаться к Нему, память становится почти естественной, как дыхание.

Мы ещё долго сидели возле источника. Геронда больше ничего не говорил. Только слушал тихое журчание воды. Мне вдруг показалось, что этот источник похож на молитву. Она тоже течёт незаметно. Не производит шума. Не требует, чтобы её замечали. Но именно благодаря ей человеческое сердце не высыхает среди забот и искушений.

На обратной дороге я впервые попробовал не только читать Иисусову молитву, но и просто помнить, что Господь идёт рядом. Не искать никаких особых ощущений. Не вслушиваться в себя. Только время от времени спокойно произносить: «Господи Иисусе Христе...» – и снова идти дальше. Иногда память исчезала почти сразу. Потом неожиданно возвращалась. Потом снова терялась. Но теперь я уже не огорчался. Я начинал понимать, что память Божия воспитывается не одним усилием, а всей жизнью.

Вечером, стоя в храме, я вдруг подумал о словах старца иначе. До этого мне казалось, что главное – научиться помнить Бога. Но неожиданно открылось нечто гораздо более важное. Ведь прежде чем человек вспомнил Бога, Бог уже бесконечно долго помнил человека. Прежде чем я впервые произнёс Его имя, Он уже знал меня. Прежде чем я начал искать Его, Он уже искал меня. Вся моя память о Боге была лишь слабым ответом на Его вечную память обо мне.

Эта мысль не вызвала сильного чувства. Она принесла другое – глубокий внутренний мир. Исчезло напряжение, будто всё зависит от моего постоянного усилия. Нет, усилие необходимо. Но оно становится ответом любви, а не страхом потерять Бога. Потому что не человек первым начинает помнить Господа. Первым всегда помнит Бог.

Молитва начинается не с того, что человек вспоминает Бога. Она начинается с открытия, что Бог никогда не переставал помнить человека.

+

+++

ЧАСТЬ IV. СЕРДЦЕ

Глава десятая. Где находится сердце

.

На следующий день после вечернего бдения погода резко изменилась. С самого утра над Святой Горой нависли тяжёлые дождевые облака. Дождь шёл не сильный, но ровный и продолжительный. Казалось, он не собирался прекращаться. Узкие монастырские дорожки быстро потемнели от влаги, вода тонкими струями стекала по древним каменным стенам, а над морем повис густой туман, скрывший даже ближайшие скалы. В такие дни Афон словно ещё глубже уходил в самого себя.

Из-за дождя братия почти не выходила за пределы монастыря. Каждый занимался своим послушанием под крышей. Кто-то переписывал книги, кто-то чинил облачения, кто-то работал в мастерской. Мне благословили остаться в келлии. Сначала я обрадовался. Появилось редкое время для чтения, размышления и молитвы. Но очень скоро обнаружилось, что внешняя тишина вовсе не означает внутреннего покоя.

Я открыл молитвослов. Прочитал несколько молитв. Затем попытался молиться Иисусовой молитвой. Однако уже через несколько минут заметил, что мысли снова разошлись в разные стороны. Они возвращались к событиям последних дней, к разговорам со старцами, к прочитанным книгам, к собственной духовной жизни. Особенно удивило меня то, что даже размышления о молитве могут отвлекать от самой молитвы. Ум рассуждал о духовном, но сердце оставалось почти безучастным.

Эта мысль сопровождала меня весь день. До вечера дождь не прекращался. Наконец один из монахов сказал, что неподалёку живёт старый схимник, который редко принимает паломников, но сегодня просил передать, что ждёт меня. Я удивился. Мы никогда прежде не встречались.

Его келлия стояла совсем недалеко от монастыря. Небольшой каменный домик почти скрывался среди кипарисов. Дождь тихо стучал по деревянной крыше. Когда я вошёл внутрь, первое, что бросилось в глаза, – почти полное отсутствие вещей. Несколько книг, деревянный аналой, лампада перед иконой Спасителя, старая скамья и небольшой стол. Всё выглядело так, словно здесь уже давно ничего не прибавлялось и ничего не убавлялось.

Геронда сидел возле окна. Он смотрел не на дождь, а куда-то гораздо дальше, словно слушал то, чего невозможно было услышать человеческим слухом. Увидев меня, он улыбнулся, благословил и предложил сесть.

Мы долго молчали. Дождь продолжал мерно стучать по крыше. Пламя свечи едва заметно колебалось от лёгкого движения воздуха.

Наконец старец произнёс:

– О чём ты сейчас думаешь?

Вопрос застал меня врасплох.

Я честно ответил:

– О молитве.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Нет.

Я удивился.

– Тогда о чём?

Он спокойно сказал:

– Ты думаешь о своих мыслях о молитве.

Я не сразу понял смысл этих слов.

Геронда продолжил:

– Это не одно и то же.

Мы снова замолчали.

Потом я спросил:

– Отче, святые отцы постоянно говорят, что ум должен сойти в сердце. Но где оно – это сердце?

Он долго не отвечал.

Затем медленно положил ладонь себе на грудь.

– Не здесь.

Он поднял руку к голове.

– И не здесь.

Я вопросительно посмотрел на него.

Геронда тихо улыбнулся.

– Сердце нельзя показать пальцем.

Я ждал продолжения.

Он сказал:

– Сердце – это сам человек.

Этоо было так неожиданно, что я невольно замолчал. За годы монашеской жизни мне приходилось читать множество святоотеческих книг о молитве. В них часто говорилось о сердце, о его очищении, о внимании к сердцу, о хранении сердца. Но теперь я понял, что всё это время невольно представлял сердце как некое особое внутреннее место, куда должен войти ум. Геронда же говорил совсем иначе.

Он словно почувствовал мои мысли.

– Когда Священное Писание говорит: «Сын мой! отдай сердце твоё мне», разве Господь просит только чувства?

Я покачал головой.

– Нет.

– Тогда что?

Я долго молчал.

Потом тихо сказал:

– Всего человека.

Геронда кивнул.

– Вот именно. «Весь живот наш, Христу Богу предадим», помнишь?

Он сделал небольшую паузу.

– Сердце – это место, где человек становится самим собой перед Богом.

Мы сидели молча. За окном продолжал идти дождь. Его ровный шум неожиданно помогал сосредоточиться. Не отвлекал, а, наоборот, словно смывал всё лишнее. Я начал понимать, почему святые отцы так осторожно говорят о сердце. Они не имеют в виду область чувств. Не говорят только об уме. Сердце – это глубина личности, где соединяются мысль, воля, память, любовь, совесть и свобода человека. Именно там рождаются решения, определяющие всю жизнь. Именно там человек говорит Богу своё настоящее «да» или своё настоящее «нет».

Я спросил:

– Значит, ум должен войти туда?

Геронда отрицательно покачал головой.

– Нет.

Я удивился.

Он продолжил:

– Ум должен перестать жить отдельно.

Это показалось мне самыми трудными за всё время моего пребывания на Афоне.