Тропы Афона

– Тогда почему тебя так беспокоит то, что ты чувствуешь?

Я не нашёлся что ответить.

Он продолжил:

– Если ребёнок приходит к матери только тогда, когда она его ласкает, значит, он ищет не мать.

Геронда ненадолго замолчал.

– Он ищет ласку.

Я вдруг понял, что никогда не задавал себе такого вопроса. Мне казалось совершенно естественным ожидать от молитвы мира, радости, утешения, внутренней теплоты. Всё это воспринималось как подтверждение того, что молитва проходит правильно. Но если этих ощущений не было, я начинал искать причину в себе, тревожиться, менять правило, стараться молиться усерднее, словно речь шла о каком-то результате, которого необходимо добиться.

Старец снова заговорил.

– Благодать Божия действительно приносит мир.

Он сделал небольшую паузу.

– Но искать нужно не мир.

Он посмотрел в окно, где ветер всё ещё гнал по морю тяжёлые волны.

– Искать нужно Христа.

Он перевёл взгляд на меня.

– Если Господь даст утешение – благодари.

Немного помолчав, он добавил:

– Если не даст – благодари ещё больше.

После этих слов разговор снова оборвался. Монах не стал ничего объяснять. Он открыл Псалтирь на том месте, где остановился, и начал читать дальше. Мне показалось, что беседа закончилась слишком быстро. Однако, выходя из келлии, я уже чувствовал, что главное было сказано.

Обратная дорога проходила вдоль моря. Буря постепенно стихала, но волны ещё долго перекатывались между камнями, словно не могли сразу успокоиться после сильного ветра. Я смотрел на них и думал о человеческом сердце. Разве не так же происходит и с нами? Мы хотим, чтобы после каждой молитвы наступала полная тишина. Но Господь часто оставляет человеку возможность увидеть собственную бурю, чтобы он перестал доверять своим ощущениям и начал доверять Самому Богу.

Позже я не раз замечал одну закономерность. Пока человек оценивает свою духовную жизнь по тому, что чувствует, он остаётся очень уязвимым. Сегодня сердце переживает утешение – и ему кажется, что Бог близко. Завтра молитва проходит в сухости – и возникает ощущение, будто Господь удалился. Но ведь изменяется не Бог. Изменяется человеческое состояние. Вера же начинается именно там, где человек продолжает идти за Христом не потому, что ему легко, а потому, что знает: Господь остаётся рядом и тогда, когда сердце не чувствует этого.

Той ночью во время молитвы я впервые сознательно отказался ожидать каких-либо переживаний. Я просто стоял перед иконой и повторял слова молитвы так спокойно, как только мог. Никакого особенного состояния не пришло. Но неожиданно исчезло другое – скрытое требование к Богу обязательно утешить меня. И вместе с этим исчезло какое-то внутреннее напряжение, которого прежде я даже не замечал.

Только спустя годы я понял, что именно тогда начал усваивать один из самых трудных уроков духовной жизни. Любовь проверяется не тогда, когда сердце переполнено утешением, а тогда, когда человек остаётся верным и в молчании Божием. Наверное, поэтому святые отцы так осторожно относились к любым духовным переживаниям. Они знали, что чувства могут сопровождать молитву, но никогда не должны становиться её целью.

Человек взрослеет в молитве тогда, когда перестаёт искать утешения и начинает искать Самого Христа.

+

Глава шестая. Благоговение

.

В тот день монастырь готовился к престольному празднику. Ещё задолго до захода солнца братия украшала храм, меняла лампады, приносила свежие цветы, готовила трапезную к приёму паломников. Но удивительным было не количество приготовлений, а их характер. Никто не отдавал распоряжений громким голосом, никто не суетился, не пытался показать своё усердие. Казалось, что каждый совершает своё небольшое дело не для праздника, а для Того, Кому этот праздник посвящён. Я всё чаще замечал, что на Афоне внешнее почти никогда не отделяется от внутреннего. Даже самая простая работа здесь постепенно становится продолжением молитвы.

К вечеру монастырь словно преобразился. Последние лучи солнца погасли за вершиной Олимпа, и храм начал наполняться мягким светом множества лампад. Запах ладана медленно поднимался под древние своды, отражаясь от потемневших фресок, на которых века молитвы оставили не меньше следов, чем время. Всё происходило спокойно и торжественно одновременно. Не было стремления создать особое настроение. Благоговение здесь не создавали – им жили.

Во время всенощного бдения я впервые по-настоящему обратил внимание на одну древнюю икону Богородицы, находившуюся в притворе храма. Перед ней постоянно горело несколько лампад. Люди подходили, прикладывались и отходили в сторону, освобождая место другим. Среди них я заметил старого монаха, которого прежде видел лишь однажды. Он долго стоял перед образом. Не было видно ни особых поклонов, ни продолжительной молитвы. Он просто смотрел на икону с таким глубоким вниманием, что невольно хотелось остановиться рядом.

После службы я увидел его возле монастырского дворика. Он сидел на низкой каменной стене и перебирал чётки. Небо уже начинало светлеть. До рассвета оставалось совсем немного времени.

Я подошёл и попросил благословения. Он благословил меня и жестом пригласил присесть рядом.

Мы долго молчали.

Наконец я сказал:

– Отче, сегодня я долго наблюдал за Вами в храме.

Он спокойно посмотрел на меня.

– Что же ты увидел?

Я немного смутился.

– Мне показалось... Вы просто стояли перед иконой.

Старец кивнул.

– А что ещё нужно делать?

Я не сразу нашёл ответ.

– Молиться.

Он улыбнулся так тихо, что эта улыбка едва коснулась его лица.

– Если человек действительно стоит перед Богом, разве это уже не молитва?

Мы снова замолчали.

Потом я спросил:

– Почему сегодня возле той иконы было какое-то особенное чувство?

Геронда не ответил сразу. Он осторожно провёл рукой по чёткам.

Потом сказал:

– Не ищи особенных чувств.

Он поднял глаза.

– Учись благоговению.

Я попросил объяснить.

Он покачал головой.

– Благоговение невозможно объяснить.

Помолчал и продолжил как вывод:

– Его можно только потерять.

Эти слова сопровождали меня весь день. Мне всё время казалось, что я понимаю их лишь наполовину. Что значит потерять благоговение? Разве человек сознательно отказывается от него? Разве можно однажды проснуться и решить больше не относиться к Богу с благоговением? Конечно, нет. Но постепенно я начал замечать, что благоговение исчезает почти незаметно. Оно уходит тогда, когда привычка начинает заменять живую встречу.

Я вспоминал собственную жизнь. Сколько раз, готовясь к богослужению, я думал прежде всего о том, что необходимо сделать, кого исповедовать, что сказать в проповеди, кого встретить после службы. Всё это было необходимо. Всё это входило в священническое служение. Но рядом с этой необходимостью незаметно возникала другая опасность – привыкнуть к святыне настолько, что перестать удивляться её присутствию.

Наверное, человек ничему не привыкает так быстро, как дарам Божиим. Мы перестаём замечать солнце, которое каждое утро восходит над землёй. Перестаём удивляться дыханию, жизни, человеческой любви. Иногда даже участие в Евхаристии начинает восприниматься как нечто само собой разумеющееся. Тогда сердце постепенно охлаждается не потому, что перестало верить, а потому, что перестало удивляться.

Позже я всё чаще замечал, что афонские старцы редко употребляют само слово «благоговение». Они почти не рассуждают о нём. Но вся их жизнь становится его тихим свидетельством. Благоговение проявляется в том, как монах входит в храм, как бережно касается Евангелия, как зажигает лампаду, как произносит имя Христово, как молчит после Причастия. Оно рождается не из внешней торжественности, а из внутреннего сознания, что человек непрерывно живёт перед Лицом Божиим.